Читать бесплатно онлайн книгу автора Занимательная ботаника
Александр Васильевич Цингер
Занимательная ботаника
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Предисловие
Вафля. Я питаю к науке не только уважение, но и родственные чувства. Моей жены двоюродный брат, изволите ли знать, был магистром ботаники.
А. Чехов. «Дядя Ваня»
Я лишь самый скромный, непритязательный любитель ботаники, но сохраняю нежную любовь к растительному миру в течение всей своей жизни, с самого раннего детства. Мои «родственные чувства» к ботанической науке имеют несколько большие основания, чем у чеховского Вафли. Пусть читатель простит меня, если я несколько задержусь на своих «родственных» связях с ботаникой. В моем безыскусственном рассказе о прошлом, может быть, найдется кое-что интересное и для теперешнего молодого поколения любителей флоры.
Отец мой был профессором математики. Всю молодость свою он провел в Москве, вдали от природы; только лет с 35 начал он довольно регулярно проводить летние месяцы среди полей и лесов. Первое время растительный мир был ему совершенно чужд: по собственным рассказам, он с трудом отличал рожь от овса.
Однако мало-помалу он настолько увлекся ботаникой, что лет через 15 из него выработался опытный, авторитетный знаток нашей флоры, впоследствии увенчанный званием почетного доктора ботаники. Это был, насколько мне известно, единственный случай соединения в одном лице доктора ботаники с доктором чистой математики.
Что же дало первый толчок, побудивший моего отца от формул и геометрических построений перенести свои интересы к формам и жизни растений? По собственному признанию отца, этот толчок дали совместные прогулки и беседы с тогдашним московским профессором ботаники Кауфманом, автором известного в свое время определителя «Московская флора». «Когда я посмотрел, как Кауфман собирает и исследует растения, – говаривал отец, – когда я послушал его рассказы, у меня точно открылись глаза: и трава, и лес, и почва представились мне в совершенно новом свете, полные самого глубокого интереса».
Эта способность Кауфмана прививать заразу научного интереса сказывалась и в его томике «Московской флоры». Отец мой в рецензии на последнее, посмертное издание назвал эту книгу «в некотором смысле опасной», часто увлекающей читателя больше, чем он этого бы хотел. Тот же отзыв в усиленной мере можно повторить о «Флоре Средней России» П. Ф. Маевского, представляющей собою расширение и углубление давно устаревшей книги Кауфмана. Да и помимо Маевского, в русской ботанической литературе найдется теперь немало книг, способных увлекать любителя в область научных интересов ботаники. Конечно, наша литература очень еще бедна в сравнении с западноевропейской, но зато мы можем похвалиться таким, например, удивительным образцом глубины и изящества изложения, как «Жизнь растения» К. А. Тимирязева.
Увлекшись ботаникой на всю жизнь, отец мой умел увлекать и других. Не говоря о многих его последователях и почитателях, наш академик С. Г. Навашин, теперь один из крупнейших ботаников в свете, в юности готовился быть химиком, но, по его собственным рассказам, увлекся ботаникой в значительной мере под влиянием профессора математики В. Я. Цингера. Едва ли не лучший в свете знаток нашей флоры, Д. И. Литвинов (ныне хранитель гербария Академии наук СССР), по образованию и первоначальной деятельности был техником; в его увлечении ботаникой огромную роль сыграло знакомство с моим отцом. Совершенно естественно, что интерес к растениям культивировался в нашей семье. Мой старший брат, Николай, и я с детских лет часто сопровождали отца в его ботанических прогулках и экскурсиях. Мы служили ему небесполезными помощниками: при высоком росте и сильной близорукости отец пользовался нами как своего рода ищейками. Брат мой был постарше, менее подвижный и более вдумчивый. Он пропускал иногда интересные находки, которые подмечали мои детские глаза; но из этих прогулок, из этих первых свободных, живых уроков естествознания он вынес несравненно больше меня. Из него вышел впоследствии серьезный ученый, работы которого находили высокую оценку не только на родине, но и среди европейских специалистов. О некоторых из его исследований я при случае упомяну в наших беседах.
Что касается меня, то я в те времена относился к делу совершенно по-мальчишески. Мне все хотелось найти что-нибудь необыкновенное, никем не виданное. Я наивно полагал, что в этом – главная суть дела. Среди проявлений растительной жизни меня привлекали такие курьезы, как движущиеся тычинки барбариса, взрывающиеся плодики бальзамина «Не тронь меня», пыльники орхидей, в виде грибочка прилипающие к хоботку насекомого, и т. п.; но подробнее вникнуть в такие явления меня не тянуло, а главное – я оставался равнодушным к тысячам менее эффектных, но иногда гораздо более интересных деталей, которые более вдумчивому наблюдателю открываются повсюду. Еще мальчишкой я мог назвать более сотни различных растений их научными, латинскими именами; но сколько-нибудь толкового представления о системе растений у меня совсем не было. Помню, мне было уже лет 15, когда отец поручил мне разложить один гербарий, хоть приблизительно, по семействам. Что у меня получилось?
Нечего уже говорить, что чистотел (Хелидониум майус) попал у меня в крестоцветные, а дымянка (Фумариа оффициналис) очутилась близ губоцветных; я не усомнился белую водяную лилию (Нимфэа альба) занести в семейство лилейных. Ошибка едва ли не грубей библейского причисления летучей мыши к птицам. Лишь позднее я стал понимать, что узнать латинское название еще не значит определить растение, что суть дела не в названии, а в выяснении степеней родства данного растения с другими.
Из меня не вышло ботаника, но привитый с детства интерес сохранился и поддерживался частыми соприкосновениями с многочисленными деятелями ботанической науки. Пособирать на досуге растения, покопаться в определителях, почитать о разных чудесах нашей и экзотической флоры, послушать рассказы сведущего специалиста – все это было для меня наслаждением в течение всей жизни; а чем старше я становился, тем более понятными делались для меня слова Ж.-Ж. Руссо: «Tant que j’herborise, je ne suìs pas malheureux» («Пока я гербаризирую, я не чувствую себя несчастным»).
Когда – уже больным инвалидом – попал я впервые в благодатный уголок Южного Крыма, тамошняя флора была для меня живым источником утешения и радости. С чувством горячей симпатии и глубокой признательности вспоминаю я ученого садовода Никитского сада Эдуарда Андреевича Альбрехта и Сергея Сергеевича Станкова (ныне профессора Нижегородского университета), которые были моими руководителями среди пышных богатств и дикой, и культурной растительности Крыма. Часто при составлении этих очерков воскресали в моей памяти живые, интересные беседы с этими последними учителями моими в области ботаники, дружески делившимися со мной своими обширными знаниями и увлекавшими своей беззаветной любовью к природе.
Кто любит попристальней вглядываться в жизнь трав и деревьев, тому и лес, и луг, и ботанические сады с оранжереями, и самый простенький букет, и самый скромный посев, который каждый из нас может сделать в горшочке на подоконнике, открывают беспредельные перспективы, ведущие к трезвым, реальным взглядам на премудрую жизнь природы и дающие высокое умственное и эстетическое наслаждение.
Предлагаемые бесхитростные, любительские беседы составлены из воспоминаний о кое-каких личных наблюдениях, а также о слышанном и прочитанном, что казалось мне интересным и занимательным. Будет ли это занимательно для вас, читатель? Я думаю, что, если в вас нет собственного живого интереса к зеленому миру растений, вам едва ли даст что-нибудь эта книжка. Но если вас могут радовать распускающиеся весенние почки, первые весенние цветы, всходы посаженных вами семян и если в вас возбуждают интерес новые для вас растения, если вас привлекает бесконечное разнообразие удивительных приспособлений растительного мира к его молчаливой, но вечно напряженной жизни, тогда в этой книжке вы, может быть, встретите кое-что для себя интересное и поучительное, а автор будет вполне удовлетворен, если ему удастся поддержать и усилить в вас огонек любви к природе и ее познанию.
Гиганты
Наиболее выдающаяся черта в жизни растения заключается в том, что оно растет: на это указывает самое название его.
Из лекций К. Тимирязева
I
Деревья-великаны и их семена
Рост самого высокого в свете человека – около 2,75 метра. Высота наибольшего африканского слона около 5 метров. Кит-полосатик, крупнейшее из современных нам животных, достигает длины почти 30 метров. Накинем еще несколько метров, чтобы получить размеры давно вымерших «ископаемых» чудовищ; округлим цифру до 40 метров. Это – предел, это – рекордный размер, когда-либо достигавшийся великанами-животными на нашей планете. Великаны-растения в несколько раз превышают этот предел.
Наибольший рост величайших деревьев – несколько больше 150 метров (это высота Шаболовской башни Московского радио, половина высоты Эйфелевой башни!). Великаны-деревья – самые высокие, но далеко еще не самые длинные представители растительного мира; но остановимся пока на деревьях.
Самые высокие из существующих деревьев – австралийские эвкалипты. Наиболее высокий, аккуратно измеренный эвкалипт имел высоту 155 метров. Второе место занимают калифорнийские мамонтовы деревья, которые ботаники называют секвойями. Наиболее высокие секвойи лишь на четыре-пять метров пониже величайших эвкалиптов.
Любопытно сопоставить размеры этих деревьев-гигантов с размерами семян, из которых они развиваются. Семечки эвкалиптов чрезвычайно мелки; это угловатые коричневые крупинки, у которых расстояние между наиболее отдаленными кончиками еле достигает одного миллиметра. Однако каждая такая крупинка есть семя, т. е. уже содержит в себе малютку-эвкалипт с зачатками первых листочков и корешка. Каждое такое семечко таит в себе возможность развития в головокружительной высоты дерево, способное создать много миллионов себе подобных! Это может казаться чудом; но когда знакомишься с современной физиологией растений, чудом представляется уже не самое явление роста, а те удивительные достижения научных исследований, которые так глубоко проникают в тайны хитрых процессов питания и развития дерева.
Семечки мамонтова дерева (секвойи), даже не считая их крылышек, заметно крупней семечек эвкалипта. Нечего удивляться тому, что великан поменьше вырастает из семечка побольше: ведь никакой пропорциональности между величиной семени и величиной растения вообще не наблюдается. Наши лесные орехи огромны сравнительно с семечками эвкалиптов. Однако из них развиваются лишь кусты, пригодные разве на тросточки да на удилища, а из семечек эвкалипта вырастают мачтовые леса.
а) Семена эвкалипта в натуральную величину;
б) семя эвкалипта, увеличенное в 10 раз;
в) семена секвойи в натуральную величину;
г) средней величины лесной орех в натуральную величину
II
Эвкалипты
Мне хочется побеседовать с вами, читатель, об эвкалиптах; но ботаническую беседу лучше всего вести на прогулке. Так пойдемте! Куда? Лучше бы всего в Австралию, в эвкалиптовые леса; но там я боюсь быть плохим путеводителем: я знаю Австралию лишь по книжкам. Чтобы посмотреть живой эвкалипт, нам достаточно, пожалуй, пойти в какую-нибудь оранжерею или к любителю комнатных растений; но те эвкалиптики, которые нам покажут в цветочных горшках, дадут совершенно превратное представление о взрослом дереве. Можно, конечно, сорвать листочек и, растерев между пальцами, понюхать характерный запах эвкалиптового масла; но едва ли хозяева оранжереи будут довольны, если каждый посетитель будет отрывать по листочку от маленького эвкалиптика. Самые близкие к нам растущие на чистом воздухе эвкалипты мы могли бы найти в Крыму, на Южном берегу; но там эти баловни австралийского солнца еще ежатся от холода, растут плохо, а в суровые зимы замерзают, так что живым остается лишь корень, заново пускающий на следующий год куст молодых побегов. Эвкалипты хорошо растут на Кавказском побережье Черного моря; но тамошних эвкалиптов я сам не видал, слыхал только, что растут они там отлично. Куда же мне вас повести? Пойдемте на прогулку в окрестности Рима. Пойдемте по древней Аппиевой дороге, по тем самым камням, которые некогда сотрясались под тяжелой поступью Цезаревых легионов. Эти камни сильно постерлись за 2000 лет своей службы; много раз за это время менял свой облик Вечный город, но открывающаяся перед нами картина римской Кампаньи почти та же, что была десятки веков тому назад. Какая мертвенная пустыня в непосредственной близости с шумной, живой столицей! Далеко впереди почти не видно человеческого жилья в этой местности, исстари пугавшей человека своими лихорадками. Но вот вдали виднеются детали пейзажа, которых, наверное, не было во времена Древнего Рима. То там, то здесь близ дороги видны группы высоких темно-зеленых деревьев; это – цель нашей прогулки, это – рощицы эвкалиптов. Пока мы с вами дойдем до одной из этих рощ, позвольте прочитать вам маленькую вступительную лекцию об эвкалиптах.
Если вы интересуетесь ботанической стороной вопроса, я могу сказать вам, что эвкалипты относятся к семейству миртовых растений.
Эвкалипты (слева), мамонтово дерево (справа), пирамида Хеопса, московская колокольня Ивана Великого, береза, ель, баобаб, слон и человек.
Масштаб 1:1000
Род эвкалиптов, как пишут в книгах, содержит около 150 различных видов. Все они – уроженцы Австралии и прилегающих к ней островов. Наиболее высокий эвкалипт, о котором мы упоминали, принадлежал к виду, который ботаники называют «Эукалиптус амигдалина». Его и принято считать величайшим деревом в свете. Так обыкновенно пишут в книгах; но недавно мне пришлось беседовать с берлинским профессором Грэбнером, одним из самых глубоких знатоков мировой флоры. На мои любительские вопросы об эвкалиптах он говорил мне: «Леса Австралии еще недостаточно хорошо изучены. Различных видов эвкалиптов гораздо более 150.
Я полагаю, что их по крайней мере 300, а может быть, и все 400. Среди этих видов очень много высокоствольных. Весьма вероятно, что еще найдутся деревья выше, чем до сих пор измеренные, и что это окажется не Эукалиптус амигдалина, а какой-нибудь другой вид».
Но, может быть, читатель, вас более интересуют не научно-ботанические, а технические вопросы? Тогда я могу рассказать вам, что эвкалипты – одни из самых ценных даров флоры. Тяжелая плотная древесина эвкалиптов отличается необыкновенной прочностью. В кораблестроении это – материал самой высокой ценности. Для корабельных килей и мачт нет лучшего материала. Сваи, телеграфные столбы, торцовые мостовые и т. п. из эвкалиптового дерева получаются самые долговечные. При полировке различные сорта эвкалиптов дают чрезвычайно красивый материал то серых, то коричневых, то темно-красных тонов; но столяры недолюбливают эвкалипт за его «железную» твердость.
В Европе в большом ходу эвкалиптовые фанеры, известные под кличкой «дерева махагони». Если я добавлю, что эвкалипты дают массу ценного материала для дубильных веществ, что некоторые эвкалипты дают каучук, я еще далеко не перечислю всех технических заслуг эвкалиптов.
Однако нам некогда останавливаться на этих вопросах: мы с вами уже подошли к той рощице, к которой стремились.
Перед нами высокие деревья, под сенью которых ютится простенький кабачок. Деревья более курьезные, чем красивые. Непривычному взгляду они кажутся больными, ободранными. И ствол, и большие суки голые; безобразными лохмотьями висит на них облупляющаяся кора[1].Только на макушке да на концах сучьев свешиваются длинные «саблевидные» листья. На европейских экземплярах не всегда можно проследить курьезное свойство листьев повертываться ребром к лучам солнца и не давать тени; но бросается в глаза другая особенность. Узкие кривые темно-зеленые листья взрослого дерева совершенно не похожи на широкие бледно-сизые листья молодых побегов. Трудно поверить, что это – листья одного и того же дерева. Только присмотревшись к побегам разных возрастов, можно увидеть постепенные переходы от одной формы листа к другой.
Стоящие перед нами деревья высоки и мощны; мы с вами вдвоем еле обхватываем ствол. На наш северный взгляд мы даем дереву лет 80, если не все 100. Но спросим пожилого хозяина кабачка; может быть, он от своей бабушки слыхал, когда были посажены эти деревья. К нашему удивлению, приветливый хозяин заявляет: «Эти деревья я посадил в год рождения моей старшей дочери, стало быть, 28 лет тому назад». – «Что же, вы их сажали уже большими деревьями?» – «Нет. Это были хлыстики не выше меня ростом». Можно ли этому поверить? Без сомнения. Эвкалипты растут необыкновенно быстро. Вот вам один из достовернейших примеров. В одном из итальянских садов было посажено семечко эвкалипта (излюбленного в Италии вида Эукалиптус глобулус). Всего через семь лет уже получилось дерево в 19 метров высотой и в полтора метра в обхвате!
Словоохотливый итальянец рад случаю поболтать с иностранцами: «Мы здесь только и живы, что эвкалиптами; без них и я, и все мои дети погибли бы от лихорадки. Позвольте вас угостить эвкалиптовым ликером. Отлично предохраняет от лихорадки». – «Нет, ликера нам не надо. Дайте лучше вашего чудесного красного вина да расскажите нам, почему вы считаете, что эвкалипты спасают вас от лихорадок». – «О! Эвкалипты приносят хороший воздух![2] Эвкалиптовый дух уничтожает всех вредных микробов! Запах эвкалипта отпугивает ядовитых комаров!» Насчет лекарственных свойств эвкалиптового ликера и насчет уничтожения микробов наш хозяин, может быть, отчасти и прав: недаром врачи часто пользуются эвкалиптовыми препаратами для обеззараживания; но насчет комаров дело обстоит совсем не так.
Самые аккуратные наблюдатели удостоверяют, что малярийные комары (анофелесы) могут совершенно благополучно сидеть на листьях эвкалиптов. Наш хозяин упустил из виду самое главное. Эвкалипты – прекрасные осушители почвы; на значительном пространстве вокруг этих самодействующих насосов, непрерывно поднимающих почвенные воды к своим высоким кронам, вода не застаивается в лужицах и не дает возможности разводиться личинкам комаров. За это во всех теплых странах эвкалипты недаром пользуются доброй славой «противолихорадочных» деревьев. Их стали сознательно заботливо разводить сравнительно недавно, но они уже успели спасти огромное количество человеческих сил и жизней. За это одно эвкалипт стоит нашего внимания.
Эвкалипт (Эукалиптус глобулус): а) ветка с цветками и с бутоном, закрытым деревянистой крышечкой;
б) плод сбоку и сверху;
в) листья молодого побега
Хороший воздух, по-итальянски buon’aria, противоположение дурному воздуху, mal’aria. Отсюда происходит наше слово «малярия», которое обыкновенно произносится с неправильным ударением на и (маляри#я).
Эвкалипт, подобно нашему крымскому земляничному дереву (Арбутус андрахнэ), ежегодно сбрасывает кору.
III
Секвойи
Для беседы о секвойях я приглашу вас, читатель, пойти со мной в Ялтинский городской сад. Я очень люблю этот маленький, тщательно ухоженный сад, в котором приезжий с севера любитель найдет целую кучу прелестей. Досадно только, что все растительное население там сплошь беспаспортное; нет ни одной этикетки, которая указывала бы, что за дерево и откуда родом находится перед нами[3]. Мне неоднократно приходилось показывать этот сад северянам и слышать возгласы: «Я уже третью неделю живу в Ялте, раз десять проходил через сад и не подозревал, что хожу мимо таких интересных вещей! Так это и есть знаменитое мамонтово дерево! Как любопытно!»
Веточка мамонтова дерева (Секвойя гигантэа) с шишкой
Сядемте на скамейку перед чудесной развесистой секвойей, и я начну свою маленькую лекцию.
Секвойи отлично растут у нас в Крыму. У себя на родине, в Калифорнии, они растут на высоких горах, а потому они совсем не такие неженки, как эвкалипты; недолгий морозец градусов в 15, даже в 20 их не пугает. Перед нами пышное, снизу доверху зеленое дерево лет пятидесяти; таких деревьев, или немножко постарше, вы увидите в Крыму немало. Если говорить о красоте, то эта «зеленая молодежь» много красивее своих гигантских тысячелетних предков, с которыми я знаком лишь по картинкам да по колоссальным отрезам, какие приходилось видеть в музеях и на выставках. Гиганты имеют свой особый интерес; о них поговорим ниже.
Открыты были секвойи хотя и раньше величайших эвкалиптов, но все же сравнительно недавно, менее 100 лет тому назад. Пораженные их размерами, первые наблюдатели прозвали их мамонтовыми деревьями, но вновь откр
