Бежацкий Павел
Важно, что он не живёт в Барнауле, где есть какая-то художественная среда. Павел не всегда может приехать из Павловска на вернисаж чужой выставки. В Барнауле художники вообще стали реже ходить на выставки коллег, а приехать за 60 километров — тем более. Этим я хотел подчеркнуть, что Павел не вписан в творческую жизнь города. Но решил, что никто не вписан, потому что художественная жизнь затихла.
Первая заметная выставка Бежацкого в Барнауле случилась в галерее «Проспект». Галерея работала 3–4 года. Хорошая была галерея, я им завидовал. Они были в самом центре города.
Помню несколько выставок Павла, и не важно, в каком они были порядке: эта книга — не каталог.
«Обломки прогресса» — в галерее «Проспект», «1+1=3» — в галерее «Турина гора» и «Абстрактная алгебра» — в галерее «Республика ИЗО».
В архивах программы «Афиша» нашёл три текста о Бежацком.
О выставке в галерее «Проспект»: «Обломки прогресса — не того прогресса, что грохнулся, не долетев до космоса. А прогресса, который шагает по миру и осыпается в провинции, как окалина, из которой художник строит новый беспредметный мир.
Павел Бежацкий уже показывал свои живописные произведения в Барнауле примерно год назад — в галерее «Турина гора». Теперь появилось что-то новое, оформился стиль, не так всё однообразно. Хотя говорить о прорыве рано. Это, скорее, некая задумчивость автора, который совсем скоро должен принять решение. Мне хочется увидеть развитие творческого процесса.
Пока я вижу несложные композиции. Хотя некоторые готовы рассмотреть в этих работах умозрительность оптических явлений. Не надо рассказывать, что автор пытается работать сложными техниками: зрителю не интересно, как художник работает, важно, чего он добивается.
Бежацкий добился интересного графического решения, в котором есть ритм — и более ничего.
Работы прекрасно вписываются в интерьер техногенного мира и пугают своей безысходностью чувствительных барышень. В мире этого художника остались только полоски, точки да волны. Осколки прогресса, который лопнул. Можно было бы сказать: накрыла безнадёжность. Но не всё так просто — художник сопротивляется. Есть на выставке работа «Небесное и земное» — традиционная грязная дорога в поле.
Этот символ использовали все, потому что по-человечески хочется простой перспективы. Пусть на осколках прогресса».
О следующей выставке Бежацкого написал Николай Плескунас. Я привлекал его к сотрудничеству.
«Бежацкий, большой любитель кинематографа, ссылается на оригинальную теорию Эйзенштейна, согласно которой содержание одного фрагмента плюс содержание второго фрагмента (кадра) рождает образное обобщение — третье значение, но не на экране, а в сознании зрителя. Эту формулу художник применяет и к своим картинам.
Выставка станет приятным или неприятным сюрпризом для людей, случайно на неё зашедших, но в основном она предназначена для тех, кто хорошо осведомлён о прошлом и настоящем в мире современного искусства.
Бежацкий, отчаянно силясь разорвать оковы беспросветного постмодернизма, прочно сковавшие современное искусство, наполняет свои картины неожиданной в этих обстоятельствах и оттого какой-то потусторонней духовностью, глубоким смыслом.
Опираясь на наследие авангарда первой трети XX века, а также на более поздние явления в искусстве — абстрактный экспрессионизм, поп-арт, ташизм и т. д., — Бежацкий обращается к русской иконописи и к традиционным русским орнаментам.
Павел Бежацкий — художник сложный, ищущий, готовый войти в прямой и откровенный диалог со зрителем. Живя и творя в кипучие времена бездушных цифровых технологий и, кажется, победившего «пластмассового» мира, он остаётся художником картины, мазка, арабески, геометрической знаковой конфигурации, логически не объяснимой импровизации».
И ещё один мой текст: «На открытие выставки Бежацкого в галерее «Турина гора» мы с автором долго говорили. Пытались подобрать терминологию к его искусству. Конечно, это графика: художник сложным инструментом на оргстекле выбирает рисунок и потом печатает, как обыкновенный офорт, но что-то нас смущало.
На следующий день завязалась переписка. Художник постарался объяснить, что он делает: «Мы допустили ошибку в том, что назвали мою технику гравюрой и начали привязывать её к средневековью. От средневековья в ней только офортный метод печати. Не нашлось специалиста в Барнауле, который бы сказал, что я занимаюсь фотогравюрой. Да и откуда взяться такому специалисту, если на Алтае фотогравюрой никто не занимался? Между тем фотогравюра — это отдельный вид изобразительного искусства, существующий с конца XIX века.
Думаю, что твоё восприятие моей выставки несколько изменилось, если бы она называлась «Фотогравюра». Классическая фотогравюра вытравливается фотохимически на пластине. Я добился богатства тонального диапазона гравированием на оргстекле. По-моему, гравирование даёт большую творческую свободу, чем просто фотохимический перенос негатива.
Мы не сильно погрешили перед истиной, поскольку, например, в ММОМА проходила выставка фотогравюры, где художница сделала их с чужих фотографий 70-х годов, а технику обозвали офортом, что в корне неверно. В РОСФОТО проходила выставка фотогравюры Питера Миллера, живущего в Японии. Его пейзажи настолько же интересны здесь, как павловские пейзажи интересны в Японии.
В Москве существует сообщество «Станковая фотография XXI», которое отвечает на твой вчерашний вопрос: «Зачем усложнять себе жизнь длинными трудоёмкими техниками?» Их манифест всё объясняет.
Наверное, точнее было бы относиться к моим произведениям как к фотогравюрам».
Сложность технологий всегда увлекала художника. В газетах писали: «Трудоёмкие, многослойные работы автора напоминают алхимическое исследование, результат которого — удивительные природные фактуры, формирующие супрематическую композицию».
Где-то я написал: «Работы Бежацкого находятся в постоянном диалоге с древнерусской иконописью, русским авангардом начала XX века и творчеством американских художников-модернистов 1950–1960-х гг. Сам художник определяет направление, в котором работает, как супрематический маньеризм».
Последние годы не вижу выставок Бежацкого. Возможно, у него сложился круг коллекционеров, и он не нуждается в презентации работ. Все его выставки были заметны — такого искусства в Барнауле больше нет.
