Читать бесплатно онлайн книгу автора  Горбун

Поль Феваль

Глава 2
Кокардас и Паспуаль

Один восседал на старой крестьянской кляче с длинной, спутанной гривой и костлявыми волосатыми ногами; другой сидел на осле с видом дворянина, путешествующего на лучшем своем скакуне.

Первый держался гордо, несмотря на жалкий вид лошади, чья голова уныло свисала между ног. Он был одет в кожаный камзол на шнуровке, с нагрудником в форме сердца, пикейные штаны и шикарные сапоги с широченными раструбами, столь модные при Людовике XIII. Помимо того у него была фанфаронская шляпа и огромная шпага. Это был мэтр Кокардас-младший, уроженец Тулузы, бывший парижский учитель фехтования, в настоящее время обосновавшийся в Тарбе, где кое-как перебивался.

Второй выглядел робким и скромным. Его костюм мог бы подойти мелкому клерку: длинный черный камзол, черные штаны, лоснящиеся от длительной носки. На голове – шерстяной колпак, глубоко натянутый на уши, а на ногах, несмотря на сильную жару, добрые туфли на меху.

В отличие от мэтра Кокардаса-младшего, обладателя роскошной густой шевелюры, черной, будто у негра, и всклокоченной, у его спутника к вискам прилипли лишь несколько редких светлых, словно выцветших, прядей. Тот же контраст наблюдался и между страшными, закрученными кверху усищами учителя фехтования и тремя белесыми волосками под носом у его помощника.

А между тем этот мирного вида путешественник был помощником учителя фехтования, и, поверьте, при случае он очень ловко управлялся с длинной грозной шпагой, колотившей по боку его осла. Звали его Амабль Паспуаль. Его родиной был Вильдье в Нижней Нормандии, город, который оспаривает у Конде-сюр-Нуаро первенство по части производства хороших сверл. Друзья обычно называли его братом Паспуалем, то ли из-за того, что внешностью он напоминал священника, то ли потому, что до того, как опоясаться шпагой, был слугой цирюльника и помощником аптекаря. Он был очень некрасив, но, несмотря на это, чувственный огонек загорался в его маленьких, часто моргающих голубых глазах всякий раз, когда на тропинке мелькала красная бумазейная юбка. Кокардас-младший, напротив, во всех краях мог считаться красивым малым.

Так вот они оба и ехали под южным солнцем. На каждом камушке кляча Кокардаса спотыкалась, а через каждые двадцать пять шагов осел Паспуаля начинал упрямиться, отказываясь идти дальше.

– Ну, дружище, – произнес Кокардас с сильнейшим гасконским акцентом, – вот уже два часа мы видим этот чертов замок на вон той проклятой горе. Мне кажется, он движется быстрее, чем мы.

Паспуаль ответил, гнусавя, как и все нормандцы:

– Терпение! Терпение! Мы прибудем достаточно рано для того дела, ради которого едем.

– Клянусь головой Господней, брат Паспуаль! – воскликнул Кокардас с шумным вздохом. – Умей мы себя вести, да с нашими-то талантами, могли бы выбирать работенку…

– Твоя правда, дружище Кокардас, – согласился нормандец. – Но наши страсти нас погубили.

– Игра, карамба! Вино…

– И женщины! – добавил Паспуаль, воздев глаза к небу.

В этот момент они проезжали по берегу Кларабиды, по самой середине Луронской долины. Ашаз, словно постамент, несший на себе массивные постройки дворца Келюс, высился прямо перед ними. С этой стороны укрепления отсутствовали. Был виден древний замок, который непременно стал бы причиной остановки для любителей грандиозных пейзажей.

Действительно, башня Келюс, достойно венчавшая эту высокую стену, в некотором смысле дочь конвульсии земли, память о которой давно стерлась. Под мхом и кустами, скрывавшими ее очертания, можно было различить следы языческих построек. Здесь чувствовалась сильная рука солдат Рима. Но это были лишь остатки, а все, что выходило из земли, относилось к ломбардскому стилю X–XI веков. Две главные башни, высившиеся по бокам жилого здания на юго-востоке и на северо-востоке, были квадратными и скорее приземистыми, чем высокими. Окна под козырьками были маленькими, без украшений, и их своды покоились на простых пилястрах, лишенных какой бы то ни было лепнины. Единственной роскошью, которую позволил себе архитектор, была своего рода мозаика. Выступющие кирпичи разделяли обтесанные и симметрично уложенные камни.

Таков был первый план, и эта суровая упорядоченность гармонировала с наготой Ашаза. Но за прямой линией старого жилого здания, воздвигнутого, кажется, еще при Карле Великом, следовало нагромождение крыш с коньками и башенками, которые уходили вверх по холму и выглядели неким амфитеатром. Донжон[5], высокая восьмиугольная башня, заканчивающаяся византийской галереей с аркадами трилистником, венчала эту массу крыш, напоминая великана посреди карликов.

В округе говорили, что замок намного древнее рода Келюсов.

Справа и слева от двух ломбардских башен были прорыты траншеи. Это были края рвов, некогда запертых стенами, чтобы не вытекала наполнявшая их вода.

За северным рвом, среди буков, проступали крайние домишки деревни Таррид. Дальше виднелась стрела часовни, построенной в начале XIII века в готическом стиле, на сверкающих витражах которой были изображены крестоносцы.

Замок Келюс был истинной жемчужиной пиренейских долин.

Но Кокардас-младший и брат Паспуаль не отличались любовью к изящным искусствам, они бросили взгляд на мрачную цитадель лишь с одной целью: прикинуть оставшееся до нее расстояние. Они направлялись в замок Келюс, и, хотя по прямой до него было всего-то пол-лье, необходимость огибать Ашаз грозила им еще добрым часом пути.

Кокардас был славным спутником, когда его кошелек приятно круглился, да и наивно-хитрая физиономия брата Паспуаля указывала на то, что обычно он пребывает в веселом расположении духа; но сегодня оба были грустны, для чего имелись веские причины.

Пустой желудок, пустой кошелек, перспектива, возможно, опасной работы. От подобного дельца можно отказаться, когда есть чем пообедать. К сожалению для Кокардаса и Паспуаля, их страсти сожрали все деньги. Потому-то Кокардас и говорил:

– Клянусь головой Господней! Я больше не притронусь ни к картам, ни к стакану!

– А я навсегда отказываюсь от любви! – вторил ему чувствительный Паспуаль.

И оба лелеяли прекрасные и вполне добродетельные мечты о своих будущих сбережениях.

– Я куплю полный выезд! – с энтузиазмом воскликнул Кокардас. – И наймусь солдатом в роту нашего Маленького Парижанина.

– И я, – подхватывал Паспуаль. – Стану солдатом или слугой у главного хирурга.

– А разве из меня не получился бы отличный солдат королевских егерей?

– В полку, куда я поступлю, по крайней мере, пускать кровь будут чисто.

И оба хором добавляли:

– Мы видели бы Маленького Парижанина! Время от времени спасали бы его от какой-нибудь затрещины.

– Он называл бы меня стариной Кокардасом!

– Он подшучивал бы, как прежде, над братом Паспуалем.

– Проклятие! – воскликнул гасконец, с силой стукнув кулаком свою клячу, которая еле тащилась. – Как низко пали мы – люди, зарабатывающие своей шпагой, дружище! Однако к грешникам надо проявлять снисхождение! Чувствую, с Маленьким Парижанином я бы мог стать лучше.

Паспуаль грустно покачал головой.

– Как знать, захочет ли он с нами знаться? – вздохнул он, бросив взгляд на свой костюм.

– Да что ты, приятель! – утешил его Кокардас. – У этого парня доброе сердце!

– А как он хорош в защите! – оживился Паспуаль. – А какой быстрый!

– Как держит оружие! Какая ловкость!

– Помнишь его двойной удар наотмашь при отходе?

– А его три прямых в атаке у Делеспина?

– Храбрец!

– Настоящий храбрец! Счастливый в игре, клянусь головой Господней! И пить умел!

– И женщинам голову кружил!

При каждой реплике они горячились все сильнее. Наконец оба остановились и обменялись рукопожатиями. Их волнение было искренним и глубоким.

– Смерть Христова! – воскликнул Кокардас. – Да мы стали бы его слугами, если бы Маленький Парижанин только пожелал этого! Верно, приятель?

– И сделали бы его важным сеньором! – добавил Паспуаль. – Тогда деньги Пейроля не сулили бы нам несчастья.

Из этого следовало, что отправиться в путь мэтра Кокардаса и брата Паспуаля заставил де Пейроль, доверенное лицо Филиппа де Гонзага.

Они хорошо знали этого Пейроля, и еще лучше принца де Гонзага, его господина. Прежде чем занялись обучением тарбских дворянчиков благородному искусству итальянского фехтования, они держали фехтовальный зал в Париже, на улице Круа-де-Пти-Шан, в двух шагах от Лувра. И если бы их пагубные страсти не съедали так много денег, они, возможно, заработали бы целое состояние, ибо к ним ходил весь двор.

Очевидно, в какой-то момент эта парочка приняла участие в легкомысленной и страшной шалости. Ведь они так ловко работали шпагой! Будем милосердны и не станем углубляться в причину, по которой, подсунув в один прекрасный день ключ под дверь, они покинули Париж так спешно, словно убегали от огня.

Известно, что в то время учителя фехтования общались с самыми знатными сеньорами и знали подноготную всех интриг лучше, чем даже сами придворные. Они были живыми газетами. Судите сами, сколько всего должен был знать Паспуаль, который к тому же был прежде цирюльником!

В таких обстоятельствах они очень рассчитывали друг на друга в том, чтобы извлечь пользу из своего искусства. Выезжая из Тарба, Паспуаль сказал:

– В этом деле счет нужно вести на миллионы. Невер – лучший фехтовальщик в мире после Маленького Парижанина. Если речь идет о Невере, ему придется проявить щедрость!

И Кокардасу оставалось лишь горячо одобрить столь разумную речь.

Было два часа пополудни, когда они въехали в деревушку Таррид, и первый же встречный крестьянин указал им харчевню «Адамово яблоко».

К их приходу маленький зал с низким потолком был почти полон. Девушка в яркой юбке и зашнурованном корсаже, какие носят крестьянки области Фуа, расторопно обслуживала посетителей, принося кувшины с вином, стаканы, огонь для трубок и все то, что могут требовать шесть доблестных мужчин после долгого пути по пиренейским долинам под палящим солнцем.

На стене висели шесть длинных боевых шпаг с перевязями.

На всех лицах читались слова «наемный убийца», да еще написанные крупными буквами. Физиономии у всех были загорелыми, взгляды дерзкими, усы вызывающе подкрученными. Добропорядочный буржуа, зайди он случайно в харчевню, свалился бы с ног от одного вида этих забияк.

За первым столом, у самой двери, сидели трое: три испанца, если судить по их лицам. За следующим столом расположились итальянец со шрамом от лба до подбородка, а напротив него мрачный малый, чей акцент выдавал немецкое происхождение. Третий стол занимал неотесанный с виду малый с растрепанными длинными волосами, произносивший слова с грассирующим бретонским выговором.

Троих испанцев звали Сальдань, Пинто и Пепе по кличке Матадор, все трое были эскримадорес[6]: один из Мурсии, второй из Севильи, третий из Памплоны. Итальянец был браво из Сполето; звали его Джузеппе Фаэнца. Немца звали Штаупиц, низенького бретонца – Жоэль де Жюган. Всех этих мастеров по части фехтования собрал господин де Пейроль, и все они были между собой знакомы.

Мэтр Кокардас и брат Паспуаль шагнули через порог «Адамова яблока», прежде поставив своих скакунов в стойло, и тут же оба отпрянули при виде этой честной компании. Свет в низкий зал поступал через единственное окно, и полумрак усиливало облако табачного дыма. Двое наших друзей сначала разглядели закрученные кверху усы, выделяющиеся на тощих профилях, и висящие на стене шпаги. Но шесть хриплых голосов воскликнули одновременно:

– Мэтр Кокардас!

– Брат Паспуаль!

Восклицания сопровождались ругательствами: на языке Папской области, языке берегов Рейна, кемперско-корантенском, мурсийском, наваррском и андалузском.

Кокардас приложил руку козырьком к глазам.

– Нечистая сила! – воскликнул он. – Todos camaradas!

– Все те же! – перевел Паспуаль, чей голос слегка дрожал.

Паспуаль был от рождения трусом, которого необходимость сделала храбрецом. По любому пустяку кожа его покрывалась мурашками, но в драке он был пострашнее самого дьявола.

Начались рукопожатия, те самые добрые рукопожатия, что причиняют боль фалангам пальцев; похлопывания по плечу – шелковые камзолы терлись друг о друга, соприкасались сукно и поношенный бархат. В костюмах этих авантюристов можно было найти все, что угодно, за исключением чистого белья.

В наши дни учителя фехтования, или, выражаясь их языком, господа преподаватели фехтовального искусства, являются законопослушными гражданами, верными мужьями и хорошими отцами, добросовестно исполняющими свои профессиональные обязанности.

В XVII же веке виртуоз рапиры и шпаги был либо любимцем двора и города, либо бедняком, готовым на все, лишь бы заработать денег, чтобы утолить жажду плохоньким дешевым винцом. Они еще не образовывали единого класса.

Наши знакомые из кабака «Адамово яблоко», возможно, знавали лучшие дни. Но их счастливая звезда скрылась за тучами. Они явно пострадали от одной и той же бури.

До приезда Кокардаса и Паспуаля три различные группы не успели сдружиться между собой. Бретонец не был ни с кем знаком. Немец общался только с итальянцем, а трое испанцев гордо держались особняком. Но Париж уже тогда был столицей изящных искусств. Люди вроде Кокардаса-младшего и Амабля Паспуаля, державшие открытый стол на улице Круа-де-Пти-Шан, за Пале-Роялем, просто обязаны были знать лучших мастеров клинка по всей Европе. Они стали связующим звеном между тремя группами, которые должны были уважать и ценить друг друга. Лед был растоплен, столы сдвинуты, и начались представления по всей форме.

Пошли рассказы о прошлых подвигах, и от этих рассказов волосы вставали дыбом! Шесть шпаг, висевшие на стене, отправили на тот свет больше христианских душ, чем мечи всех палачей Франции и Наварры, вместе взятые.

Бретонец, будь он гуроном, носил бы на поясе две-три дюжины скальпов; итальянца должны были тревожить по ночам двадцать с лишних призраков; немец убил двух гауграфов, трех маркграфов, пятерых рейнграфов и одного ландграфа – сейчас он искал бургграфа.

Но все это были пустяки в сравнении с подвигами троих испанцев, которые запросто могли бы утонуть в крови своих жертв. Пепе Матадор (Убийца) уверял, что меньше чем четверых за раз он не убивает.

Мы не можем сказать ничего более лестного в адрес наших гасконца и нормандца, чем то, что в этой компании головорезов они пользовались всеобщим уважением.

Когда все осушили по первому стакану и пыл хвастовства несколько поостыл, Кокардас сказал:

– А теперь, ребята, поговорим о наших делах.

Они подозвали прислуживающую им девушку, дрожавшую от ужаса в обществе этих людоедов, и велели подать другого вина. Девушка была толстой брюнеткой, слегка косоглазой. Паспуаль уже обратил на нее влюбленный взгляд, даже собрался пойти за ней следом и завязать разговор под предлогом того, что хотел бы получить вино похолоднее, но Кокардас схватил его за ворот.

– Ты обещал смирять свои страсти, приятель, – сердито напомнил он.

Брат Паспуаль с тяжким вздохом сел. Как только вино было принесено, служанку отослали, приказав больше не появляться.

– Ребята, – снова заговорил Кокардас-младший, – мы – я и брат Паспуаль – не ожидали встретить такое изысканное общество здесь, вдали от многолюдных городов, где вам пристало демонстрировать свои таланты…

– Эй! – перебил его браво из Сполето. – А ты знаешь город, где сейчас нужны твои услуги, Кокардас, caro mio?

И все покачали головой с видом людей, чьи добродетели не оценены по достоинству.

Гасконец уже открыл рот, чтобы ответить, но тут брат Паспуаль наступил ему на ногу.

Хотя Кокардас-младший считался старшим в их дуэте, он привык следовать советам своего помощника, человека разумного и осторожного.

– Я знаю, – сказал он, – что нас вызвали…

– Это сделал я, – перебил его Штаупиц.

– В обычных случаях, – снова начал гасконец, – брат Паспуаль и я вдвоем справляемся с любым делом.

– Carajo! – воскликнул Матадор. – Обычно, когда есть я, никого больше не требуется.

Каждый начал развивать эту тему в меру своего красноречия или степени тщеславия; наконец Кокардас заключил:

– Неужто нам придется иметь дело с целой армией?

– Нам, – уточнил Штаупиц, – предстоит иметь дело всего с одним человеком.

Штаупиц состоял при де Пейроле, доверенном человеке принца Филиппа де Гонзага.

Это заявление было встречено громовым хохотом.

Кокардас и Паспуаль хохотали громче всех, но нога нормандца по-прежнему стояла на ступне гасконца. Это означало: «Говорить буду я».

– И как же, – простодушно спросил Паспуаль, – имя этого великана, что сможет драться против восьмерых?

– Каждый из которых – черт побери! – стоит полдюжины хороших бойцов! – уточнил Кокардас.

– Герцог Филипп де Невер, – ответил Штаупиц.

– Но он, по слухам, умирает! – воскликнул Сальдань.

– Страдает отдышкой!

– Переутомлен, сломлен, болен легкими! – закончили остальные.

Кокардас и Паспуаль молчали.

Нормандец медленно покачал головой и отставил свой стакан. Гасконец последовал его примеру.

Их внезапная серьезность не могла не привлечь всеобщего внимания.

– Что с вами? Да что случилось? – посыпалось со всех сторон.

Все заметили, как Кокардас и его помощник молча переглянулись.

– Эй! Какого дьявола это означает? – вскричал ошеломленный Сальдань.

– Можно подумать, – добавил Фаэнца, – что вы хотите выйти из дела.

– Приятели, – серьезно заявил Кокардас, – вы недалеки от истины.

Его голос потонул в гуле возмущения.

– Мы видели Филиппа де Невера в Париже, – терпеливо пояснил Паспуаль. – Он ходил в наш зал. Этот умирающий вас всех изрубит на куски!

– Нас?! – ответил ему возмущенный хор.

И все презрительно пожали плечами.

– Вижу, – сказал Кокардас, обведя присутствующих взглядом, – что вы никогда не слышали об ударе Невера.

Все раскрыли пошире глаза и уши.

– Удар старого мастера Делапальма, – поддержал приятеля Паспуаль, – того самого, что воспитал семерых учеников от Руля до заставы Сент-Оноре.

– Все эти тайные удары – чепуха! – воскликнул Убийца.

– Крепкая нога, острый взгляд, хорошая защита, – вмешался бретонец. – С этим я плевал на ваши секретные удары, как на Всемирный потоп!

– Нечистая сила! – возмущенно заявил Кокардас-младший. – Я считаю, что у меня крепкие ноги, острый взгляд, и в обороне не слаб…

– И я тоже, – вставил Паспуаль.

– Настолько крепкая нога, хорошая оборона и верный глаз, что любой из вас может позавидовать…

– Если хотите, – вкрадчиво предложил Паспуаль, – мы можем это доказать.

– И тем не менее, – продолжил Кокардас, – удар Невера не кажется мне чепухой. Мне его продемонстрировали в моем же зале… Это что-то!

– Мне тоже.

– Удар в лоб, точно между глаз, и три раза подряд…

– Три раза в лоб между глаз!

– И все три раза я не успел даже попытаться его парировать!

Теперь шестеро спадассенов слушали внимательно. Никто больше не смеялся.

– В таком случае, – сказал Сальдань, перекрестившись, – это не тайный удар, это колдовство.

Низенький бретонец опустил руку в карман, где наверняка лежали четки.

– Тот, кто прислал нам вызов, правильно сделал, что собрал нас всех, ребята, – продолжил Кокардас с большей торжественностью. – Вы вот тут говорили об армии, так я бы предпочел иметь дело с армией. Поверьте мне, лишь один человек способен противостоять Филиппу де Неверу в бою на шпагах.

– И кто этот человек? – спросили шесть голосов одновременно.

– Маленький Парижанин, – ответил Кокардас.

– А, этот! – воскликнул Паспуаль с неожиданным восторгом. – Это настоящий дьявол! Маленький Парижанин!

– Маленький Парижанин? – пронеслось по кругу. – А имя у вашего парижанина есть?

– Имя его, мэтры, вы хорошо знаете: его зовут шевалье де Лагардер.

Похоже, все головорезы и впрямь знали это имя, потому что наступила полная тишина.

– Я с ним ни разу не встречался, – произнес наконец Сальдань.

– Тем лучше, приятель, – заметил гасконец. – Он не любит людей вроде тебя.

– Это тот, кого называют красавчик Лагардер? – спросил Пинто.

– Это тот, – добавил, понизив голос, Фаэнца, – кто убил троих фламандцев под стенами Санлиса?

– Это тот, – начал Жоэль де Жюган, – который…

Но Кокардас перебил его, напыщенным тоном произнеся следующие слова:

– Лагардер на свете только один!

Глава 3
Три Филиппа

Единственное окно низкого зала кабачка «Адамово яблоко» выходило на ведущий к рвам Келюса своего рода бруствер, засаженный буками. Пригодная для повозок дорога рассекала лес и вела к дощатому мосту, переброшенному через ров, который был очень глубоким и широким. Ров охватывал замок с трех сторон и обрывался в пустоту над Ашазом.

С тех пор как стены, призванные удерживать воду, разрушили, ров высох сам по себе, и земля его ежегодно давала по два великолепных урожая сена, предназначенного для конюшен господина.

Второй урожай был только что скошен. С того места, где сидели восемь головорезов, были видны косари, складывавшие сено в скирды под мостом.

Если не считать отсутствия воды, ров остался целым. Внутренний его край круто поднимался до бруствера.

В нем была единственная брешь, предназначенная для проезда телег с сеном. Она вела к дороге, проходившей как раз перед окном кабачка.

Вся стена, начиная со рва, была прорезана многочисленными бойницами, но человек мог войти лишь в одно окно – низкое, расположенное под могучим мостом, давным-давно заменившим подъемный. Окно это было забрано решеткой и толстыми ставнями. Через него воздух и свет поступали в баню замка Келюс – большую подземную залу, сохранявшую остатки великолепия. Общеизвестно, что в Средние века, особенно на юге Франции, бани устраивали с большой роскошью.

Куранты на донжоне пробили три часа. В конце концов, грозного бойца, которого называли красавчиком Лагарде-ром, поблизости не наблюдалось, и ждали не его; так что мастера по части фехтования, когда прошло первое замешательство, вновь принялись бахвалиться.

– Знаешь, что я тебе скажу, дружище Кокардас, – воскликнул Сальдань. – Я готов дать десять пистолей лишь за то, чтобы посмотреть на твоего шевалье де Лагардера.

– Со шпагой в руке? – уточнил гасконец, сделав большой глоток вина и щелкнув языком. – Ну что ж, – добавил он совершенно серьезным тоном, – желаю тебе быть в этот день в хорошей форме и поручить себя милосердию Божию!

Сальдань сдвинул шляпу набекрень. До сих пор еще ни один противник его даже не поцарапал: просто чудо! Похоже, вот-вот должна была начаться драка, но тут Штаупиц, стоявший у окна, воскликнул:

– Всё, парни, угомонитесь! Вот господин де Пейроль, доверенное лицо принца Гонзага.

И действительно, тот ехал по брустверу верхом на лошади.

– Мы слишком много болтали, – быстро произнес Паспуаль, – но ничего дельного не сказали. Невер с его тайным ударом стоит своего веса в золоте, приятели, вот что вы должны знать. Хотите на одном деле сколотить себе состояние?

Нет нужды приводить ответ товарищей Паспуаля. А он продолжил:

– Если хотите, предоставьте действовать мэтру Кокардасу и мне. Что бы мы ни говорили Пейролю, поддерживайте нас.

– Договорились! – воскликнули остальные хором.

– По крайней мере, – закончил брат Паспуаль, садясь, – тем, кого не продырявит шпага Невера, будет на что заказывать мессы за упокой убитых.

Вошел Пейроль.

Он первым снял свой шерстяной колпак, и сделал это весьма церемонно. Остальные ответили на приветствие.

Под мышкой у Пейроля был увесистый мешок с серебром. Он бросил его на стол со словами:

– Держите, храбрецы, вот ваша плата! – Потом, пересчитав их взглядом, он произнес: – В добрый час, рад, что все в сборе! Я скажу несколько слов о том, что вам предстоит сделать.

– Мы слушаем, мой добрый господин де Пейроль, – заявил Кокардас, поставив на стол локти. – Слушаем внимательно!

Остальные повторили:

– Мы слушаем.

Пейроль принял позу оратора.

– Сегодня, – сказал он, – около восьми часов вечера по дороге, которую вы видите за окном, приедет мужчина. Он будет верхом; спустившись через брешь в ров, он привяжет коня к опоре моста. Смотрите, видите вон там, под мостом, низкое окно, закрытое дубовыми ставнями?

– Отлично видим, мой добрый господин де Пейроль, – ответил Кокардас. – Еще бы! Мы же не слепые.

– Мужчина подойдет к окну…

– В этот момент мы на него и навалимся?

– Вежливо подойдете, – перебил Пейроль со зловещей усмешкой. – И заработаете ваши деньги.

– Клянусь головой Господней! – воскликнул Кокардас. – Милейший господин де Пейроль умеет пошутить!

– Договорились?

– Конечно; но вы, полагаю, еще не покидаете нас?

– Добрые мои друзья, я спешу, – проговорил Пейроль, уже делая движение к выходу.

– Как! – воскликнул гасконец. – Вы не сообщите нам имя того, кого мы должны… к кому мы должны подойти?

– Его имя вас не касается.

Кокардас подмигнул; тут же в группе головорезов поднялся недовольный ропот. Особенно задетым чувствовал себя Паспуаль.

– Вы даже не скажете, – продолжил Кокардас, – на какого благородного сеньора нам придется работать?

Пейроль остановился, чтобы взглянуть на него. На его вытянутом лице мелькнула тревога.

– Какая вам разница? – спросил он, стараясь принять высокомерный вид.

– Разница очень большая, мой добрый господин де Пейроль.

– Вам же платят!

– Возможно, мы считаем плату недостаточно высокой, мой добрый господин де Пейроль.

– Что это значит, дружок?

Кокардас встал, все остальные последовали его примеру.

– Клянусь головой Господней, мы хотели бы, – сказал он, резко сменив тон, – поговорить откровенно. Мы все здесь учителя фехтования и, следовательно, дворяне. А я, как вы знаете, гасконец, к тому же из Прованса! Наши шпаги, – и он похлопал по своей, с которой не расставался, – наши шпаги должны понять, что им предстоит делать.

– Вот так! – подхватил брат Паспуаль, куртуазно подставляя доверенному лицу Филиппа де Гонзага табурет.

Пейроль на мгновение заколебался.

– Храбрецы, – заговорил он, – поскольку вам так хочется знать, вы вполне могли бы догадаться. Кому принадлежит этот замок?

– Господину маркизу де Келюсу, кровь Христова! Доброму сеньору, чьи жены не доживают до старости. Это замок Келюса Засова. И что с того?

– Черт возьми, о чем тут еще думать! – добродушно произнес Пейроль. – Вы работаете на господина маркиза де Келюса.

– Ребята, вы в это верите? – с ухмылкой спросил Кокардас.

– Нет, – ответил брат Паспуаль.

– Нет, – послушно повторили остальные.

Впалые щеки Пейроля немного порозовели.

– Как вы смеете, негодяи! – воскликнул он.

– Потише! – перебил его гасконец. – Мои добрые друзья недовольны… Следите за своей речью! Давайте лучше поговорим спокойно, как приличные люди. Если я правильно понимаю, факты таковы: господин маркиз де Келюс узнал, что некий красавчик дворянин время от времени проникает по ночам в его замок через то низкое окошко. Так?

– Да, – подтвердил Пейроль.

– Он знает, что мадемуазель Аврора де Келюс, его дочь, любит этого дворянина…

– Все именно так, – подтвердил верный слуга Гонзага.

– Вы сами это сказали, господин де Пейроль! Значит, вы так объясняете причину нашего сбора в «Адамовом яблоке»? Иные могли бы счесть ваше объяснение правдоподобным, но у меня есть свои причины не верить ему. Вы не сказали нам правды, господин де Пейроль.

– Дьявол! – вскипел тот. – Какая наглость!

Но его голос был заглушен криками забияк:

– Говори, Кокардас! Говори! Говори!

Гасконец не заставил себя упрашивать.

– Во-первых, – сказал он, – мои друзья, как и я, знают, что этот ночной гость, порученный заботам наших шпаг, ни больше ни меньше, как принц…

– Принц! – произнес Пейроль, пожимая плечами.

Кокардас продолжал:

– Принц Филипп Лотарингский, герцог де Невер.

– Значит, вам известно больше, чем мне, вот и все! – заявил Пейроль.

– Нет, клянусь головой Господней! Это не все. Есть еще кое-что, чего мои благородные друзья, возможно, не знают. Аврора де Келюс не любовница господина де Невера.

– А!.. – вскричал доверенный человек Гонзага.

– Она его жена! – решительным тоном договорил гасконец.

Пейроль побледнел и пробормотал:

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, и это главное. А откуда и как – не важно. А сейчас докажу, что знаю и кое-что еще. Тайный брак был заключен почти четыре года назад в часовне замка Келюса, и, если меня не ввели в заблуждение, вы и ваш благородный хозяин… – Он прервался, чтобы насмешливо снять шляпу, и закончил: – Вы были свидетелем, господин де Пейроль.

Тот больше не отпирался.

– Ну и к чему вы клоните, рассказывая эти сплетни? – только и спросил он.

– К тому, – ответил гасконец, – чтобы узнать имя блистательного хозяина, которому мы послужим этой ночью.

– Невер женился на дочери против воли ее отца, – сказал Пейроль. – Господин де Келюс мстит. Что может быть проще?

– Ничего не было бы проще, если бы милейший Засов знал о том, что готовится. Но вы оказались очень скромны. Господину де Келюсу ничего не известно… Клянусь головой Господней! Старик ни за что не упустил бы самой блестящей партии во всей Франции! Все давным-давно уладилось бы, если бы господин де Невер сказал старику: «Король Людовик хочет женить меня на мадемуазель Савойской, своей племяннице; я же этого не хочу, я тайно обвенчан с вашей дочерью». Но репутация Келюса Засова напугала бедного принца. Он боится за свою жену, которую обожает…

– Вывод? – перебил Пейроль.

– Вывод: мы работаем не на господина де Келюса.

– Это ясно! – вставил Паспуаль.

– Как день! – подхватил хор.

– А на кого же, по-вашему, вы работаете?

– На кого! Кровь Христова! На кого? Знаете историю трех Филиппов? Нет? Так я вам ее расскажу в двух словах. Эти сеньоры происходят из благороднейших домов, черт возьми! Один – Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг, ваш хозяин, господин де Пейроль, разорившийся принц, осаждаемый кредиторами, готовый продаться хоть самому дьяволу, лишь бы тот дал хорошую цену; второй – Филипп де Невер, которого мы ждем; третий – Филипп Французский, герцог де Шартр. Право же, все трое красивы, молоды и великолепны! Так вот, постарайтесь представить себе самую крепкую, самую героическую, самую невозможную дружбу, и вы получите лишь слабое представление о взаимной привязанности, которую питают друг к другу три Филиппа. Вот что говорят в Париже. Если не возражаете, оставим в стороне племянника короля. Поговорим лишь о Невере и Гонзаге, этих Пифии и Дамоне[7].

– Смерть Христова! – воскликнул Пейроль. – Не собираетесь ли вы обвинить Дамона в желании убить Пифия!

– Вот еще! – ответил гасконец. – Настоящий Дамон спокойно жил во времена Дионисия, тирана Сиракуз; а настоящий Пифий не имел шестисот тысяч экю дохода.

– А наш Дамон, – вставил тут Паспуаль, – является ближайшим наследником Пифия.

– Вот видите, милейший господин де Пейроль, – продолжал Кокардас, – как это меняет суть дела; добавлю, что настоящий Пифий не имел такой очаровательной возлюбленной, как Аврора де Келюс, а настоящий Дамон не был влюблен в красавицу, точнее, в ее приданое.

– Вот так! – насмешливо заключил брат Паспуаль.

Кокардас взял свой стакан и наполнил его вином.

– Господа, – провозгласил он, – за здоровье Дамона… Я хочу сказать, Гонзага, который завтра же получил бы шестьсот тысяч экю дохода, мадемуазель де Келюс и ее приданое, если бы Пифий… я хочу сказать Невер, этой ночью расстался бы с жизнью!

– За здоровье принца Дамона де Гонзага! – воскликнули все спадассены во главе с Паспуалем.

– Ну, что вы скажете на это, господин де Пейроль? – торжествующе добавил Кокардас.

– Выдумки! – пробурчал доверенный человек Гонзага. – Ложь!

– Это резкое слово. Пусть нас рассудят мои доблестные друзья. Я беру их в свидетели.

– Ты сказал правду, гасконец, ты сказал правду! – послышалось от стола.

– Принц Филипп де Гонзаг, – заявил Пейроль, пытавшийся сохранить некоторое внешнее достоинство, – занимает слишком высокое положение, чтобы я стал опровергать подобные гнусные измышления.

– Тогда, – перебил его Кокардас, – присядьте, мой добрый господин де Пейроль.

И поскольку посланец Гонзага сопротивлялся, он силой усадил его на табурет и строго сказал:

– Мы сейчас поговорим о еще больших гнусностях. Паспуаль?

– Кокардас! – отозвался нормандец.

– Поскольку господин де Пейроль не сдается, твой черед его убеждать, приятель!

Нормандец покраснел до ушей и потупил глаза.

– Я… это… – пробормотал он, – не умею говорить на публике…

– Постарайся! – приказал мэтр Кокардас, подкручивая усы. – Эти господа извинят твою неопытность и молодость.

– Полагаюсь на их снисходительность, – прошептал робкий Паспуаль.

И голосом девушки, отвечающей урок катехизиса, достойный помощник учителя фехтования начал:

– Господин де Пейроль совершенно прав, считая своего хозяина безупречным дворянином. Вот одна деталь, которая стала мне известна; я не вижу здесь никакого подвоха, но злонамеренные умы могли бы рассудить иначе. Три Филиппа вели развеселую жизнь, такую развеселую, что король Людовик пригрозил выслать племянника в его владения… Года два-три назад я состоял на службе одного итальянского доктора, ученика великого Экзили, по имени Пьер Гарба.

– Пьетро Гарба и Гаэта! – поправил Фаэнца. – Я его знал. Тот еще мерзавец!

Брат Паспуаль добродушно улыбнулся.

– Это был порядочный человек, – снова заговорил он, – спокойный, глубоко религиозный, ученый, как самые толстые книги. Его работой было составление целебных снадобий, которые он именовал элексиром долгой жизни.

Спадассены дружно расхохотались.

– Нечистая сила! – воскликнул Кокардас. – Да ты прирожденный рассказчик! Валяй дальше!

Де Пейроль вытер вспотевший лоб.

– Принц Филипп де Гонзаг, – продолжил Паспуаль, – очень часто навещал добрейшего Пьера Гарбу.

– Потише! – невольно перебил его конфидент принца.

– Погромче! – воскликнули остальные.

Все это их безмерно веселило, тем более что за данным разговором маячило увеличение вознаграждения.

– Говори, Паспуаль, говори, говори! – требовали они, сжимая круг.

И Кокардас, погладив своего помощника по голове, с чисто отцовской интонацией произнес:

– Молодец, у тебя отлично получается, клянусь головой Господней!

– Мне неприятно, – вновь заговорил брат Паспуаль, – повторять то, что, кажется, не нравится господину де Пейролю; но факт остается фактом – принц де Гонзаг очень часто заходил к Гарбе, очевидно поучиться. Как раз в то время у молодого герцога де Невера появилась общая слабость.

– Клевета! – вскричал Пейроль. – Гнусная клевета!

– Кого же я обвинил, уважаемый? – простодушно осведомился Паспуаль.

И, поскольку доверенное лицо принца де Гонзага прикусил губу до крови, Кокардас констатировал:

– Добрейший господин де Пейроль сбавил спесь.

Тот резко поднялся.

– Полагаю, вы позволите мне уйти! – произнес он, едва сдерживая гнев.

– Конечно, – ответил гасконец, который смеялся от души. – Даже проводим до замка. Милейший Засов небось уже закончил сиесту; вот мы с ним и объяснимся.

Пейроль упал на табурет. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Безжалостный Кокардас протянул ему стакан.

– Выпейте, вам станет лучше, – посоветовал он. – Мне кажется, вам как-то не по себе. Выпейте глоточек. Не хотите? Тогда успокойтесь и дайте высказаться этому ловкачу нормандцу, который излагает дело лучше, чем адвокат Верховного суда.

Брат Паспуаль с признательностью поклонился своему старшему товарищу и вновь заговорил:

– Повсюду пошли разговоры: «Бедняга Невер умирает». Двор и город всерьез забеспокоились. Ведь Лотарингский дом такой знатный! Сам король справлялся о его самочувствии; Филипп, герцог де Шартр, был безутешен.

– Еще более безутешным, – перебил его Пейроль, сумевший придать своему голосу особенную проникновенность, – был Филипп, принц де Гонзаг!

– Боже меня упаси спорить с вами! – заявил Паспуаль, чье добродушие могло бы служить примером всем спорящим. – Я верю, что принц Филипп де Гонзаг очень печалился; доказательство тому – его ежевечерние визиты к мэтру Гарбе, к которому он ходил переодетым в лакейское платье и постоянно повторял с видом полного отчаяния: «Как же долго, доктор, как же долго!»

В низкой зале «Адамова яблока» собрались одни убийцы, но и те содрогнулись. У всех по жилам пробежал холодок. Кокардас с силой саданул кулачищем по столу. Пейроль опустил голову и промолчал.

– Однажды вечером, – продолжал брат Паспуаль, словно помимо воли понизивший голос, – Филипп де Гонзаг пришел пораньше. Гарба измерил у него пульс; у него был жар. «Вы выиграли слишком много денег», – сказал Гарба, который его хорошо знал. Гонзаг рассмеялся и ответил: «Просадил две тысячи пистолей». И тут же добавил: «Невер хотел сегодня заехать в зал потренироваться в фехтовании, но не смог удержать в руке шпагу». – «В таком случае, – прошептал доктор Гарба, – это конец. Возможно, завтра…» Но, – поспешил добавиль Паспуаль почти веселым тоном, – в последующие дни все пошло совсем по-другому. Как раз назавтра Филипп, герцог де Шартр, посадил Невера в свою карету и – гони, кучер, в Турень! Его высочество увез Невера в свои владения. Поскольку Гарбы там не было, Неверу полегчало. Оттуда, в поисках солнца, тепла, жизни, он отправился к Средиземному морю и уехал в Неаполитанское королевство. Филипп де Гонзаг зашел к моему доброму хозяину и велел ему отправиться в те же края. В ту печальную ночь я как раз укладывал ему вещи, когда его перегонный куб взорвался. Бедный доктор Гарба умер, вдохнув пары своего эликсира долгой жизни!

– О, честный итальянец! – воскликнули все.

– Да, лично я его сильно жалел, – простодушно признался Паспуаль. – Вот и конец моей истории. Невер отсутствовал во Франции полтора года. Когда же он вернулся ко двору, все изумились: Невер помолодел на десять лет! Невер стал сильным, ловким, неутомимым! Короче, вы все знаете, что сегодня Невер – первая шпага в мире после красавчика Лагардера.

Брат Паспуаль замолчал и скромно потупился, а Кокардас заключил:

– Потому-то господин де Гонзаг и счел необходимым собрать восемь отличных фехтовальщиков, чтобы справиться с ним одним… Нечистая сила!

Наступило молчание. Нарушил его де Пейроль.

– И к чему была вся эта болтовня? К тому, чтобы увеличить плату?

– Во-первых, увеличить намного, – отозвался гасконец. – По правде говоря, нельзя брать одну цену с отца, мстящего за честь дочери, и с Дамона, желающего пораньше получить наследство Пифия.

– Чего вы просите?

– Утроить сумму.

– Хорошо, – согласился Пейроль без колебаний.

– Во-вторых, после дела мы все будем приняты на службу в дом Гонзага.

– Хорошо, – подтвердил уполномоченный принца.

– В-третьих…

– Вы слишком много просите… – начал Пейроль.

– Ай-ай-ай! – воскликнул Кокардас, обращаясь к Паспуалю. – Он считает, что мы просим слишком много!

– Будем справедливы! – примирительно сказал его помощник. – Вдруг племянник короля захочет отомстить за друга, тогда…

– В этом случае, – перебил Пейроль, – мы уедем за границу. Гонзаг выкупит свои владения в Италии, и мы будем там в безопасности.

Кокардас посоветовался взглядом сначала с братом Паспуалем, потом с остальными сообщниками.

– Договорились, – объявил он.

Пейроль протянул ему руку.

Гасконец не пожал ее, а похлопал по своей шпаге и добавил:

– Вот гарант, который ручается за вас, мой добрый господин де Пейроль. Так что не пытайтесь нас обмануть!

Пейроль, наконец получивший свободу, пошел к двери.

– Если вы его упустите, – сказал он с порога, – не получите ничего.

– Это само собой разумеется; можете не беспокоиться, мой добрый господин де Пейроль!

Уход доверенного человека принца де Гонзага сопровождался громким хохотом, а потом восемь веселых голосов заорали в унисон:

– Вина! Вина!

Глава 4
Маленький парижанин

Пробило всего-навсего четыре часа. Времени у наших забияк было в достатке. За исключением Паспуаля, жадно смотревшего на косую служанку, все остальные веселились.

Они пили, громко переговаривались, пели. На дне рва замка Келюс косари с ослаблением жары заработали быстрее: они связывали сено в снопы.

Вдруг с опушки Анского леса донесся топот копыт, и через мгновение со стороны рва долетели крики.

Кричали косари: они с громкими воплями разбегались от ударов шпагами плашмя, которыми их осыпали бойцы полурегулярного отряда. Те явились за фуражом, и, конечно, лучшей пищи для своих коней, чем трава, скошенная во рву замка Келюс, им было не сыскать во всей округе.

Наши восемь храбрецов подошли к окну, чтобы лучше видеть.

– Эти прохвосты смелые! – заметил Кокардас.

– Так себя вести прямо под окнами господина маркиза! – добавил Паспуаль.

– Сколько их? Три, шесть, восемь…

– Ровно столько же, сколько нас!

Тем временем фуражиры спокойно делали запасы, смеясь и весело переругиваясь. Они отлично знали, что старые егеря Келюса не дадут им отпора.

На них были камзолы из буйволовой кожи, шляпы с воинственно загнутыми полями, в руках длинные шпаги; по большей части это были красивые молодые люди, среди которых мелькали две-три пары седых усов; вот только, в отличие от наших фехтовальщиков, они были вооружены пистолетами, лежавшими пока в седельных кобурах.

Да и одеждой они отличались. В их костюмах узнавались вылинявшие мундиры различных регулярных частей. Два – егерского полка Бранка, один – Фландрского артиллерийского, один – горных стрелков и один мундир арбалетчиков, который, должно быть, помнил еще Фронду[8]. В общем, все это сборище вполне можно было принять за банду разбойников с большой дороги.

Впрочем, эти авантюристы, гордо именовавшие себя королевскими волонтерами, и были ничуть не лучше бандитов.

Закончив свою работу и нагрузив коней, они выехали на дорогу. Их главный, один из тех, на ком был мундир егерского полка Бранка с нашивками капрала, посмотрел по сторонам и сказал:

– Сюда, господа, вот как раз то, что нам нужно.

Он показывал пальцем на кабачок «Адамово яблоко».

– Браво! – закричали фуражиры.

– Господа, – прошептал Кокардас-младший, – советую вам взять ваши шпаги.

В мгновение ока все опоясались портупеями и сели за столы.

Запахло дракой. Брат Паспуаль миролюбиво улыбался в свои жидкие усы.

– Итак, – начал Кокардас, придав себе достойный вид, – мы говорили, что лучший способ противостоять левше, который всегда опаснее…

– Эге! – заявил в этот момент главарь мародеров, сунув в дверь свое бородатое лицо. – Парни, да харчевня-то полна!

– Надо ее очистить, – ответил один из следовавших за ним.

Это было просто и логично. Старший, которого звали Карриг, не возражал. Все спешились и бесцеремонно привязали своих коней к кольцам, вделанным в стену харчевни.

До сих пор фехтовальщики не шевелились.

– Эй! – бросил Карриг, входя первым. – Ну-ка, проваливайте отсюда, да поживее! Здесь есть место только для королевских волонтеров.

Ему никто не ответил. Только Кокардас повернулся к своим и шепнул:

– Терпение, ребята! Не будем заводиться, пусть господа королевские волонтеры покуражатся.

Люди Каррига уже закрыли за собой дверь.

– Ну? – спросил он. – Вам что сказали?

Мастера фехтования встали и вежливо поклонились.

– Попросите их, – посоветовал фландрский артиллерист, – выйти через окно.

С этими словами он взял полный стакан Кокардаса и поднес к своим губам.

– Эй, невежи, – усмехнулся Карриг, – вы что, не видите, что нам нужны ваши кувшины, ваши столы и табуреты?

– О чем речь! Мы все это вам отдадим, красавцы.

С этими словами Кокардас-младший разбил кувшин о голову артиллериста, а брат Паспуаль отправил тяжелый табурет в грудь Каррига.

Шестнадцать шпаг были обнажены одновременно. Здесь собрались опытные бойцы, храбрые и любящие драки. Они выхватили клинки с азартом.

Общий гул перекрыл тенор Кокардаса:

– Проклятие! Атакуйте их! Атакуйте!

На что Карриг и его люди ответили, бросившись на врага:

– Вперед! Лагардер! Лагардер!

Это был, что называется, театральный эффект. Кокардас и Паспуаль, находившиеся в первом ряду, отступили и повалили между двумя армиями массивный стол.

– А, черт! – воскликнул гасконец. – Опустите шпаги!

Троих или четверых волонтеров уже помяли. Их атака не удалась, и они быстро поняли, с кем имеют дело.

– Что вы сказали? – спросил брат Паспуаль, чей голос дрожал от волнения. – Что вы сказали?

Остальные мастера фехтования ворчали:

– Да мы бы порубали их, как сопляков!

– Мир! – властно приказал Кокардас. И, обращаясь к пребывавшим в смятении волонтерам, усмехнулся: – Ответьте откровенно, почему вы кричали «Лагардер»?

– Потому что Лагардер наш командир, – буркнул Карриг.

– Шевалье Анри де Лагардер?

– Да.

– Наш Маленький Парижанин! Наш любимец! – заворковал брат Паспуаль, и глаза его увлажнились.

– Секунду, – не успокаивался Кокардас. – Это какая-то ошибка! Мы оставили Лагардера в Париже на службе в гвардейском легкоконном полку.

– Так вот, Лагардеру это надоело, – пояснил Карриг. – Он командует ротой королевских волонтеров здесь, в долине.

– Тогда, – сказал гасконец, – остановитесь! Шпаги в ножны! Проклятие! Друзья Маленького Парижанина – наши друзья, и мы вместе выпьем за здоровье первой шпаги мира.

– Вот это здорово! – отозвался Карриг, понимавший, что он и его люди легко отделались.

Королевские волонтеры поспешно спрятали шпаги в ножны.

– Мы, по крайней мере, получим извинения? – поинтересовался Пепе Матадор, гордый, как кастилец.

– Ты, мой старый товарищ, – ответил ему Кокардас, – получишь удовлетворение в драке со мной, если пожелаешь; но, что касается этих господ, они под моим покровительством. За стол! Вина! Я себя не помню от радости. Вот так так! – Он протянул свой стакан Карригу. – Имею честь, – продолжил он, – представить вам моего помощника Паспуаля, который, не в обиду вам будь сказано, мог бы показать один выпад, о котором вы не имеете ни малейшего понятия. Он, как и я, преданный друг Лагардера.

– И горжусь этим! – перебил его брат Паспуаль.

– Что же касается этих господ, – продолжал гасконец, – простите их дурное расположение духа. Вы, храбрецы, были у них в руках; я вырвал кусок прямо из их рта… опять-таки не в обиду вам будь сказано. Чокнемся.

Все последавали его предложению. Последние слова, ловко вставленные Кокардасом, доставили удовольствие его товарищам, а волонтеры не сочли возможным обижаться на них. Они увидели смерть слишком близко.

Пока служанка, уже почти позабытая Паспуалем, ходила в погреб за холодным вином, табуреты и столы вытащили на лужайку, поскольку зал старой харчевни «Адамово яблоко» был недостаточно большим, чтобы вместить эту доблестную компанию.

Скоро все удобно расположились на бруствере.

– Поговорим о Лагардере, – воскликнул Кокардас. – Это ведь я дал ему первый урок фехтования. Ему не было и шестнадцати, а какие надежды он подавал!

– Сейчас ему едва восемнадцать, – заметил Карриг, – а он оправдал уже многие надежды.

Мастера фехтования помимо своей воли начинали проникаться интересом к личности этого героя, о котором им прожужжали все уши начиная с самого утра. Они слушали и убеждались, что не стоит встречаться с ним нигде, кроме как за дружеским застольем.

– Да, верно, – продолжал Кокардас, оживляясь, – он оправдывает надежды? Ай-ай! Он все так же красив и храбр, как лев?

– По-прежнему пользуется успехом у прекрасного пола? – прошептал Паспуаль, покраснев до самых кончиков своих больших вытянутых ушей.

– По-прежнему легкомыслен, – не унимался гасконец, – все так же упрям?

– Прошибатель голов, но такой добрый со слабыми!

– Крушитель стен, убийца мужей!

Два учителя фехтования подавали реплики поочередно, словно пастухи Вергилия: Arcades ambo.

– Счастливый в игре!

– Швыряет деньги налево и направо!

– Вместилище всех пороков, клянусь головой Господней!

– Всех добродетелей!

– Безмозглый..

– А сердце… сердце у него золотое!

Последнее слово осталось за Паспуалем. Кокардас с жаром поцеловал его.

– За здоровье Маленького Парижанина! За здоровье Лагардера! – закричали они хором.

Карриг и его люди с энтузиазмом подняли свои стаканы. Все выпили стоя. Мастера фехтования не могли возразить.

– Но, клянусь дьяволом! – воскликнул Жоэль де Жюган, низенький бретонец, ставя свой стакан на стол. – Я хочу узнать, что собой представляет ваш Лагардер!

– У нас аж уши чешутся, – добавил Сальдань. – Кто он? Откуда? Чем занимается?

– Милейший, – ответил Кокардас, – он дворянин, такой же знатный, как король; живет на улице Круа-де-Пти-Шан, занимается своими делами. Вы довольны? Если хотите узнать больше, налейте мне вина.

Паспуаль наполнил его стакан, и гасконец, на мгновение сосредоточившись, заговорил снова:

– Это не сказка, точнее – об этом не рассказать. Его надо видеть в деле. Что же касается его рождения, я сказал, что он знатнее короля, и не стану отрекаться от своих слов; но, в сущности, он никогда не знал ни отца, ни матери. Когда я его встретил, ему было двенадцать; произошло это во Дворе фонтанов, перед Пале-Роялем. Его избивали полдюжины бродяг, более взрослых, чем он. За что? Эти молодые бандиты хотели ограбить старушку, продававшую ватрушки под сводом особняка Монтескьё. Я спросил его имя. «Маленький Лагардер», – ответил он. «А родители?» – «У меня их нет». – «Кто о тебе заботится?» – «Никто». – «Где ты живешь?» – «В развалинах особняка Лагардеров на углу улицы Сент-Оноре». – «У тебя есть профессия?» – «Даже две: ныряю с Нового моста и вынимаю кости во Дворе фонтанов». – «Это ж надо! Две замечательные профессии!»

Вы, иностранцы, – сделал тут отступление Кокардас, – не знаете, что это за ремесло – нырять с Нового моста. Париж – город зевак. Парижские зеваки бросают с парапета Нового моста серебряные монетки в Сену, а проворные ребятишки вытаскивают эти монеты с риском для жизни. Это развлекает зевак. Проклятие! Самое приятное наслаждение – отколотить палкой этих тупых буржуа! Да и стоит это недорого.

Что же касается вытаскивания костей, этим занимаются повсюду. Так вот этот маленький прохвост Лагардер делал со своим телом все, что хотел: увеличивал рост, уменьшал, менял местами руки и ноги, и мне кажется, я и сейчас вижу, – кровь Христова! – как он изображает старого церковного сторожа Сен-Жермен-л’Оксерруа, у которого спереди и сзади было по горбу.

Ну вот, этот светловолосый парнишка с розовыми щеками показался мне симпатичным. Я вырвал его из рук врагов и сказал: «Приятель, хочешь пойти со мной?» Он мне ответил: «Нет, потому что я ухаживаю за мамашей Бернар». Мамаша Бернар была нищенкой, устроившей себе жилище в разрушенном особняке. Малыш Лагардер каждый вечер приносил ей добытые ныряниями и кривляниями деньги.

Тогда я нарисовал ему картину всех прелестей фехтовального зала, и у него загорелись глаза. Он мне сказал с тяжелым вздохом: «Когда мамаша Бернар выздоровеет, я приду к вам». И ушел. Я уж про него и забыл, а через три года в наш с Паспуалем зал вошел высокий парнишка, робкий и нескладный. «Я маленький Лагардер, – сказал он. – Мамаша Бернар умерла».

Несколько дворян, находившиеся в зале, расхохотались. Этот херувимчик покраснел, опустил глаза, а потом посшибал их с ног. Настоящий парижанин, чего там! Худой, гибкий, изящный, грациозный, словно женщина, но твердый, как сталь.

Через полгода у него случилась ссора с одним из наших помощников, который зло напомнил ему о его прошлом ныряльщика и акробата. Кровь Христова! Помощник и глазом моргнуть не успел, как получил отпор.

Через год Лагардер уже играл со мной так же, как я играл бы с господами королевскими волонтерами… не в обиду вам будь сказано.

Тогда он поступил в армию солдатом. Убил капитана, дезертировал. Потом, в Германскую кампанию, завербовался в полк головорезов Сен-Люка. Отбил любовницу Сен-Люка, дезертировал. Господин де Виллар отправил его в Фрибург-в-Брисгуа на разведку; он выбрался оттуда в одиночку, без приказа, и притащил с собой четырех солдат противника, здоровенных таких лбов. Виллар произвел его в корнеты; он убил полковника и был разжалован. Вот такой он мальчишка!

Но де Виллар его любил. А кого он не любил? Господин де Виллар поручил ему доставить королю известие о новом поражении герцога Баденского. Его увидел герцог Анжуйский[9] и пожелал сделать своим пажом. Когда он стал пажом, тут такое началось! Дамы дофины[10] с утра до ночи дрались друг с другом за его любовь. В общем, его уволили.

Наконец фортуна ему улыбнулась: он вступает в гвардейский полк легкой конницы. Клянусь головой Господней! Не знаю, из-за мужчины он покинул двор или из-за женщины, – если из-за женщины, тем лучше для нее; если из-за мужчины – de profundis![11]

Кокардас замолчал и наполнил свой стакан до краев. Он это заслужил. Паспуаль в знак благодарности пожал ему руку.

Солнце скрылось за верхушками деревьев. Карриг и его люди заговорили о необходимости возвращаться, и все налили по последнему стакану за новую встречу в будущем. Но тут Сальдань увидел мальчика, скользнувшего в ров, который явно старался остаться незамеченным.

Это был невысокий паренек лет тринадцати – четырнадцати, боязливый на вид. На нем был костюм пажа, но без герба господина, и пояс почтальона.

Сальдань указал на мальчика своим товарищам.

– Черт возьми! – воскликнул Карриг. – На эту дичь мы уже охотились. Недавно загнали коней, пока гонялись за ним. Это шпион губернатора Венаска. Мы его схватим.

– Согласен, – отозвался гасконец. – Но я не думаю, чтобы этот малец служил губернатору Венаска. Тут дело в другом, господин волонтер, и это наша дичь, не в обиду вам будь сказано.

Всякий раз, когда гасконец произносил эту фразу, он отыгрывал еще одно очко в глазах своих друзей-фехтовальщиков.

В ров можно было попасть двумя способами: по дороге для повозок и по лестнице, сделанной возле моста. Наши герои разделились на две группы и спустились по обоим путям одновременно. Когда бедный мальчик заметил, что его окружили, он даже не пытался бежать, и на глаза его навернулись слезы. Рука нырнула за отворот камзола.

– Мои добрые сеньоры! – воскликнул он. – Не убивайте меня. У меня ничего нет! У меня ничего нет!

Он принял их за обычных грабителей, на каковых они и походили всем своим видом.

– Не ври, – перебил его Карриг. – Ты перешел через горы сегодня утром?

– Я? – переспросил паж. – Через горы?

– К дьяволу! – вмешался Сальдань. – Он явился прямиком из Аржелеса, не так ли, малыш?

– Из Аржелеса? – повторил паренек и устремил взгляд на низкое окно, видневшееся под мостом.

– Да не бойся ты! – сказал Кокардас. – Мы тебя не съедим, юноша. Кому ты несешь это любовное послание?

– Любовное послание? – снова переспросил паж.

– Э, да ты родился в Нормандии, лапочка! – вскричал Паспуаль.

Парнишка отреагировал по-прежнему:

– В Нормандии, я?

– Надо попросту обыскать его, – предложил Карриг.

– О, нет! Нет! – воскликнул маленький паж, падая на колени. – Не обыскивайте меня, добрые сеньоры!

Это означало подлить масла в огонь. Паспуаль изменил свое мнение:

– Этот мальчишка мне не земляк – он не умеет врать!

– Тебя как зовут? – спросил Кокардас.

– Берришон, – ответил мальчик не задумываясь.

– Кому ты служишь?

Паж будто онемел. И мастера фехтования, и волонтеры, окружавшие его, начинали терять терпение. Сальдань схватил мальчишку за шиворот, а остальные повторяли:

– А ну, отвечай! Кому ты служишь?

– Ты подумай, дурачок, – усмехнулся гасконец, – у нас ведь достаточно времени, чтобы поиграть с тобой! Обыщите-ка его, ребята, и дело с концом.

И тут началось необычное представление: паж, еще мгновение назад перепуганный, резко вырвался из рук Сальданя и с решительным видом выхватил спрятанный на груди маленький стилет, более походивший на игрушку. Одним прыжком он проскользнул между Фаэнцой и Штаупицем и помчался в восточную часть рва. Но брат Паспуаль не зря многократно выигрывал состязания по бегу на ярмарке в Вильдьё. Сам юный Гиппомен, завоевавший в беге руку Аталанты, и тот не бегал лучше его. В несколько прыжков он настиг Берришона. Тот отчаянно защищался. Поцарапал Сальданя своим маленьким кинжалом, укусил Каррига и несколько раз яростно пнул по ногам Штаупица. Но силы были неравны. Зажатый со всех сторон, Берришон уже почувствовал на своей груди лапу одного из мастеров фехтования, как вдруг посреди его противников ударила молния.

Молния!

Карриг полетел вверх тормашками; Сальдань, перевернувшись через голову, ударился о стенку рва; Штаупиц заревел, точно оглушенный бык; да и сам Кокардас, Кокардас-младший собственной персоной, тяжело рухнул на землю.

Всех их расшвырял один-единственный человек – в мгновение ока, да к тому же одновременно.

Вокруг мальчика и вновь прибывшего сомкнулся круг. Шпаги не покидали ножен. Все опустили глаза.

– Вот негодяй! – пробурчал Кокардас, потирая ушибленные ребра.

Он был разъярен, но под усами, помимо его воли, рождалась улыбка.

– Маленький Парижанин! – сказал Паспуаль, дрожа от волнения или от страха.

Люди Каррига, не заботясь о своем лежащем на земле предводителе, почтительно прикоснулись к шляпам и произнесли:

– Капитан Лагардер!

Глава 5
Удар Невера

Это был Лагардер, красавчик Лагардер, проламыватель черепов и разбиватель сердец.

Шестнадцать человек, шестнадцать бойцов не осмеливались обнажить шпаги, хотя перед ними стоял лишь один молодой человек восемнадцати лет, скрестивший руки на груди.

Но это был Лагардер!

Кокардас был прав, Паспуаль тоже, но оба они преуменьшили правду. Сколько бы ни расхваливали своего идола, недостаточно много рассказали о нем. Он был сама молодость, которая привлекает и соблазняет, молодость, о которой сожалеют, молодость, которую не купить за все нажитые богатства, не обменять на гениальность; молодость в виде гордого и божественного цветка, с золотыми локонами волос, с цветущей улыбкой на губах, с победным блеском в глазах!

Часто говорят: молодость дается только раз. Так чего ради так громко воспевать эту славу, которая никого не миновала?

Видели ли вы молодых людей? И если видели, то сколько? Я знаю двадцатилетних детей и восемнадцатилетних стариков. А молодых людей я ищу. Под этим словом подразумеваю тех, кто знает и в то же время может; тех, кто заставляет лгать самую правдивую из поговорок; тех, кто носит, как благословенные апельсиновые ветви из страны солнца, плод возле цветка. Тех, у кого всего в достатке: чести, доброго сердца, безумия, – и которые уходят, блистательные и жаркие, как солнечные лучи, разбрасывая полными пригоршнями неиссякаемые сокровища своей жизни. Часто у них – увы! – есть всего лишь несколько дней, ибо толпа подобна воде, гасящей пламя. Очень часто все эти бесценные богатства растрачиваются впустую, и лоб, который Господь одарил героической отметиной, увенчивается лишь терновым венцом.

Очень часто.

Таков закон. Человечество ведет большую книгу, как живущий по соседству ростовщик, и в ней есть колонки прибытков и потерь.

Анри де Лагардер был ростом чуть выше среднего, сложен не как Геркулес, но руки и ноги его обладали той гибкой и грациозной силой парижского толка, до которой равно далеко и тяжелой мускулистости севера, и ярко выраженной худобе юга, – силой подростков со столичных улиц и площадей, которых обессмертили водевили. Волосы у него были светлые, слегка вьющиеся, зачесанные назад и открывавшие лоб, осененный умом и благородством. Брови черные, как и тонкие усики над верхней губой. Нет ничего более изысканного, чем этот контраст, особенно при насмешливых карих глазах, освещающих излишне матовую бледность таких лиц.

Овал лица – правильный, но вытянутый, орлиная линия бровей, четко очерченные нос и рот придавали благородство обычно веселому лицу. Улыбка бонвивана нисколько не вредила гордому виду человека, носящего шпагу. Но никаким пером не описать привлекательности, грациозности, юношеской восторженности и подвижности этого тонкого и постоянно меняющегося лица, которое могло быть томным в часы любви, как нежное женское чело, а в минуты битвы внушать ужас, словно голова Медузы.

По-настоящему его знали те мужчины, кого он убил, и те женщины, которых он любил.

На нем был элегантный мундир королевских легких конников, несколько потертый и полинявший, зато на плечи был небрежно наброшен роскошный бархатный плащ. Красная шелковая перевязь с золотыми бранденбурами указывала на тот ранг, который он занимал среди авантюристов. Несмотря на суровое выражение, появившееся на его лице, щеки лишь слегка порозовели.

– И вам не стыдно! – презрительно бросил он. – Обижать ребенка!

– Капитан… – хотел ответить Карриг, поднимаясь на ноги.

– Замолчи. А кто эти фанфароны?

Кокардас и Паспуаль вышли вперед, держа шляпы в руке.

– А! – произнес юноша, смягчаясь. – Мои покровители! Какого дьявола вы делаете здесь – так далеко от улицы Круа-де-Пти-Шан?

Он протянул им руку с видом принца, подающего ее подданным для поцелуя. Мэтр Кокардас и брат Паспуаль благоговейно прикоснулись к ней. Надо сказать, что из этой руки они получили немало золотых монет. Покровители не могли пожаловаться на своего протеже.

– А остальные? – продолжал Анри. – Вот этого я где-то видел. Эй, где это было? – Он обращался к Штаупицу.

– В Кёльне, – смущенно ответил немец.

– Точно, ты один раз задел меня.

– Один из двенадцати! – униженно прошептал немец.

– А! О! – воскликнул Лагардер, глядя на Сальданя и Пинто. – Мои два чемпиона из Мадрида… отличная защита.

– А, ваша светлость! – в один голос произнесли оба испанца. – Это было великолепно. Мы не привыкли драться вдвоем против одного.

– Как! Двое против одного? – переспросил гасконец из Прованса.

– Они говорили, – добавил Паспуаль, – что незнакомы с тобой.

– А этот, – Кокардас показал на Пепе Матадора, – молился, чтобы встретиться с тобой.

Пепе сделал все, что было в его силах, чтобы выдержать взгляд Лагардера. Лагардер только повторил:

– Этот?

И Пепе, ворча, опустил голову.

– А что до этих двоих, – продолжал Лагардер, показывая на Пинто и Сальданя, – в Испании они знали только мое имя: Анри… Господа, – перебил он сам себя и пальцем изобразил, будто наносит колющий удар, – вижу, все мы тут более или менее знакомы. Вот этому малому я однажды остриг волосы оружием его родных мест.

Жоэль де Жюган поскреб висок.

– След до сих пор остался, – прошептал он. – Вы деретесь на палках как бог.

– Никому из вас не повезло в схватках со мной, приятели, – усмехнулся Лагардер. – Зато здесь вы нашли для себя куда более простую работенку. Подойти, малыш.

Берришон подчинился.

Кокардас и Карриг заговорили одновременно, излагая причины, по которым хотели обыскать пажа. Лагардер заставил их замолчать.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он мальчишку.

– Вы добрый, и вам я не стану лгать, – ответил Берришон. – Я принес письмо.

– Кому?

Берришон заколебался, и его взгляд снова скользнул по низкому окну.

– Вам, – тем не менее ответил он.

– Давай.

Мальчик протянул ему конверт, который прятал на груди, и быстро прижался к его уху:

– Мне нужно отнести еще одно письмо.

– Кому?

– Одной даме.

Лагардер бросил ему кошелек.

– Иди, малыш, – сказал он. – Тебя никто не тронет.

Мальчик убежал и скоро скрылся за изгибом рва. Как только паж исчез из виду, Лагардер распечатал письмо.

– А ну, расступись! – скомандовал он, видя, что волонтеры и фехтовальщики слишком плотно обступили его. – Я хочу прочитать свое письмо в одиночестве.

Все быстро отошли.

– Браво! – воскликнул Лагардер, прочитав первые строки. – Вот это я называю доброй вестью! Именно это я здесь и искал. Клянусь небом, этот Невер благовоспитанный сеньор!

– Невер? – переспросили удивленные мастера фехтования.

– А в чем дело? – поинтересовались Кокардас и Паспуаль.

Лагардер направился к столу.

– Сначала выпьем, – заявил он. – Я доволен. Хочу рассказать вам одну историю. Садись сюда, мэтр Кокардас, сюда, брат Паспуаль. А вы, остальные, рассаживайтесь где хотите.

Гасконец и нормандец, гордые таким отличием, заняли места рядом с нашим героем. Анри де Лагардер отпил глоток и сообщил:

– Должен вам сказать, что я изгнан. Я покидаю Францию…

– Изгнаны, вы?! – перебил Кокардас.

– Так мы доживем до того, что его повесят! – вздохнул Паспуаль. – А за что изгнан?

По счастью, последний вопрос заглушил продиктованную заботой, но уж больно непочтительную реплику Амабля Паспуаля.

– Вы знаете длинного Белиссена?

– Барона де Белиссена?

– Белиссена Задиру?

– Покойного Белиссена, – поправил Лагардер.

– Он умер? – спросили несколько голосов.

– Я убил его. Король объявил меня дворянином, чтобы я мог вступить в роту его гвардии. Я обещал вести себя благоразумно и целых полгода был тише воды, ниже травы. Но однажды вечером этот Белиссен стал задирать одного корнета, недавно приехавшего из провинции, а у парнишки еще и борода-то не пробивалась.

– Всегда одно и то же! – вздохнул Паспуаль. – Настоящий странствующий рыцарь.

– Успокойся, приятель! – приказал Кокардас.

– Я подошел к Белиссену, – продолжал Лагардер, – и, поскольку обещал его величеству, когда он соблаговолил дать мне титул шевалье, не оскорблять никого словами, то просто надрал барону уши, как делают в школе с хулиганистыми мальчишками. Ему это не понравилось.

– Надо думать! – пробежало по кругу.

– Он сказал мне это слишком громко, – рассказывал Лагардер, – а я дал ему за Арсеналом то, чего он давно заслужил: отбил его выпад и – прямой удар… всадил весь клинок.

– Ах, малыш! – воскликнул Паспуаль, забыв, что времена изменились. – Этот чертов удар тебе всегда здорово удавался!

Лагардер расхохотался, потом с силой стукнул по столу оловянным стаканом. Паспуаль решил, что ему конец.

– Вот справедливость! – воскликнул Анри, который о нем уже забыл. – Меня должны были наградить за то, что я прикончил этого волка. Так нет же – изгоняют!

Все достопочтенное собрание единодушно согласилось с тем, что это произвол. Кокардас поклялся головой Господней, что настоящее искусство никто не уважает. Лагардер продолжил свой рассказ:

– В конце концов, я подчиняюсь приказу двора. Я уезжаю. Мир велик, и я поклялся найти место, где заживу хорошо. Но прежде чем пересечь границу, хочу удовлетворить одну прихоть… точнее, две: дуэль и галантное приключение. Таким образом я собираюсь попрощаться с прекрасной страной Францией!

Все с любопытством придвинулись ближе.

– Расскажите нам об этом, господин шевалье, – попросил Кокардас.

– А ответьте мне, храбрецы, – пропуская его вопрос, спросил Лагардер, – не слыхали ли вы, случайно, о секретном ударе господина де Невера?

– Черт побери! – воскликнули все сидящие за столом.

– И что вы о нем скажете?

Мнения разделились. Одни считали – чепуха! Другие утверждали, будто старый мэтр Делапальм продал герцогу один удар… или серию ударов… при помощи которых он может теперь поразить противника, кем бы тот ни был, в лоб, между глаз.

Лагардер задумался.

– А что, – снова спросил он, – вы думаете о секретных ударах вообще, вы, эксперты и учителя в деле фехтования?

Общее мнение было таково, что секретные удары – выдумка для болванов, и любой удар можно отразить известными приемами защиты.

– Я тоже так считал, – сказал Лагардер, – пока не удостоился чести скрестить шпаги с господином де Невером.

– А теперь? – послышалось со всех сторон, поскольку все присутствующие испытывали живейший интерес к данной теме, ибо пресловутый удар Невера мог через несколько часов оборвать жизнь двоих или троих из них.

– Теперь, – ответил Анри де Лагардер, – дело другое. Представьте себе, этот проклятый удар долго был для меня настоящим наваждением. Честное слово, он не давал мне спать! Согласитесь, что об этом Невере слишком много говорят. В любое время, повсюду, с самого моего возвращения из Италии я только и слышу со всех сторон: Невер, Невер, Невер! Невер самый красивый! Невер самый храбрый!

– Второй после кое-кого, кого мы очень хорошо знаем, – перебил брат Паспуаль.

На сей раз он встретил полное одобрение со стороны Кокардаса-младшего.

– Невер там, Невер сям, – продолжал Лагардер. – Лошади Невера, гербы Невера, владения Невера! Его остроты, его везение в игре, список его любовниц… и сверх всего его знаменитый удар! Дьявол ада! У меня голова ото всего этого раскалывалась. Однажды вечером моя хозяйка подала мне отбивные по-неверски; я вышвырнул поднос в окно и ушел, не поужинав. У дверей я наткнулся на своего сапожника, который принес мне сапоги по последней моде: сапоги «а ля Невер». Я поколотил сапожника; это стоило мне десяти луи[12], которые я швырнул ему в лицо. А этот прохвост мне и говорит: «Господин де Невер однажды поколотил меня, так он дал сто пистолей!..»

– Это слишком, – серьезно произнес Кокардас.

По лицу Паспуаля катились крупные капли пота, – так близко к сердцу он принимал злоключения своего дорогого Маленького Парижанина.

– Видите ли, я чувствовал, что схожу с ума, – признался Лагардер. – Надо было положить этому конец. Я сел на коня и поехал к Лувру, чтобы дождаться господина де Невера. Когда он вышел, я окликнул его по имени. «В чем дело?» – спросил он. «Господин герцог, – ответил я, – верю в то, что вы человек вежливый и прошу вас научить меня прямо сейчас, при лунном свете, вашему секретному удару». Он посмотрел на меня. Думаю, принял за сбежавшего из сумасшедшего дома. «Кто вы?» – тем не менее спросил он. «Шевалье Анри де Лагардер, – ответил я, – по великодушию короля солдат его легкой конницы, бывший корнет полка Ла Ферте, бывший знаменщик Конти, бывший капитан Наваррского полка, во всех случаях разжалован из-за отсутствия мозгов…» – «А! – перебил он меня, спрыгивая с коня. – Вы – красавчик Лагардер? Мне часто говорят о вас, и мне это надоело». Мы бок о бок направились к церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа. «Если вы считаете меня недостаточно знатным, – начал я, – для того, чтобы скрестить с вами шпагу…»

Он был великолепен, да! – великолепен. Должен отдать ему справедливость. Вместо того чтобы ответить, он воткнул острие рапиры мне между глаз, да так быстро и четко, что я там бы и остался, если бы вовремя не отпрыгнул на три туаза[13] назад.

«Вот мой удар», – сказал он. Право, я поблагодарил его от чистого сердца; это самое меньшее, что мог сделать.

«Еще один маленький урок, – попросил я, – если не слишком злоупотребляю вашей любезностью?» – «К вашим услугам». Чума на мою голову! В этот раз он уколол меня в лоб. Я получил укол, я, Лагардер!

Мастера клинка встревоженно переглянулись. Удар Невера приобретал в их глазах устрашающее значение.

– И вы увидели только результат? – робко вставил Кокардас.

– Я видел ложный выпад, черт подери! – воскликнул Лагардер. – Но парировать не успел. Этот человек быстр, как молния.

– А чем закончилось это приключение?

– Неужели патрули никогда не могут оставить мирных людей в покое? Явился патруль. Мы, герцог и я, расстались добрыми друзьями, пообещав друг другу встретиться вновь.

– Но, кровь Христова! – вскричал Кокардас, внимательно следивший за нитью рассказа. – Вы же по-прежнему будете у него в руках из-за этого удара.

– Вот еще! – отозвался Лагардер.

– Вы разгадали его секрет?

– Черт возьми! Я изучал его в тиши кабинетов.

– И что же?

– Детская шалость.

Фехтовальщики перевели дыхание. Кокардас поднялся.

– Господин шевалье, – произнес он, – если у вас сохранились хоть какие-то добрые воспоминания об уроках, которые я с таким удовольствием давал вам, не откажите в моей просьбе!

Лагардер инстинктивно положил руку на то место, где обычно висит кошелек. Брат Паспуаль полным достоинства жестом остановил его.

– Мэтр Кокардас просит вас не об этом, – сказал он.

– Говори, – разрешил Лагардер. – Я все помню. Чего ты хочешь?

– Я хочу, – ответил Кокардас, – чтобы вы научили меня удару Невера.

Лагардер тоже встал.

– Это более чем справедливо, старина Кокардас. К тому же при твоей профессии тебе это просто необходимо.

Они встали в позицию. Волонтеры и фехтовальщики образовали круг. Последние наблюдали особенно внимательно.

– Черт возьми! – бросил Лагардер, прощупывая защиту учителя фехтования. – Ты размяк! Итак, входи в тьерс, сдержанный прямой удар. Парируй! Прямой удар, теперь полный… парируй в приме, и ответ! Обводи шпагу и между глаз!

Он соединил слова с делом.

– Сто чертей! – воскликнул Кокардас, отпрыгнув в сторону. – Я увидел миллион свечей! А как его парировать? – спросил он, вновь становясь в позицию.

– Да, да, как парировать? – закричали заинтригованные фехтовальщики.

– Просто, как поздороваться! – ответил Лагардер. – Готов? Тьерс! Вовремя занимай позицию… два раза прима! Уходи! Останавливай шпагу противника. Готово!

– Эй, вы все уловили? – спросил Кокардас, вытирая пот со лба. – Ох уж этот Парижанин! Какой парень!

Остальные мастера фехтования закивали, а Кокардас, садясь, заметил:

– Это может пригодиться.

– Это пригодится немедленно, – отозвался Лагардер, наполняя свой стакан.

Все подняли на него глаза. Он выпил вино мелкими глотками, потом медленно развернул письмо, переданное ему пажом.

– Разве я вам не сказал, что господин де Невер обещал предоставить мне шанс взять реванш?

– Да, но…

– Надо было закончить это приключение перед тем, как отправиться в изгнание. Я написал господину де Неверу, который, как мне было известно, находится в своем замке в Беарне. Это письмо – ответ господина де Невера.

По группе забияк пробежал удивленный шепоток.

– Он по-прежнему великолепен, – продолжал Лагардер. – Да, великолепен! Как только я оплачу свой долг этому безупречному дворянину, смогу полюбить его, как брата. Он соглашается на все мои предложения: час встречи, место…

– И который час? – с волнением спросил Паспуаль.

– С наступлением темноты.

– Сегодня вечером?

– Сегодня вечером.

– А место?

– Ров замка Келюс.

Наступило молчание. Паспуаль приложил палец к губам. Наемники Гонзага постарались сохранить равнодушный вид.

– А почему именно это место? – все же поинтересовался Кокардас.

– Это другая история! – засмеялся Лагардер. – Вторая причина. За то время, что я имею честь командовать этими храбрыми волонтерами, дабы убить время до отъезда, я слышал, что старый маркиз де Келюс самый лучший тюремщик в мире! Должен же он иметь хоть какие-то таланты в этом деле, коль скоро его прозвали Засов! Так вот, в прошлом месяце, на празднествах в Тарбе, я мельком видел его дочь Аврору. Честное слово, она восхитительная красавица! После беседы с господином де Невером я хотел бы немного утешить эту бедную узницу.

– Значит, у вас есть ключ от темницы, капитан? – спросил Карриг, показывая на замок.

– Я брал штурмом крепости помощнее! – ответил Лагардер. – Я войду в дверь, в окно, через каминную трубу, не знаю, как еще, но войду обязательно.

Солнце уже некоторое время назад скрылось за верхушками высоких деревьев Энского леса. В темноту рва скользнула тень. Это был Берришон, маленький паж, который, очевидно, выполнил данное ему поручение. Он со всей быстротой, на какую был способен, шагал по тропинке, ведущей в лес. Издалека он снова поблагодарил своего спасителя Лагардера.

– Ну что? Почему же вы не смеетесь, парни? – спросил тот. – Разве это приключение не кажется вам забавным?

– Хотелось бы мне знать, – серьезным тоном произнес Кокардас, – упоминали ли вы о мадемуазель де Келюс в письме к Неверу.

– Черт побери! Я рассказал ему о деле в общих чертах. Надо же было как-то объяснить выбор для нашей встречи столь удаленного места.

Забияки переглянулись.

– Эй, что это с вами? – внезапно насторожился Лагардер.

– Мы думаем, – ответил Паспуаль, – это просто счастье, что мы оказались здесь, чтобы предложить вам услугу.

– Это правда, клянусь головой Господней! – поддержал Кокардас. – Мы вам поможем.

Лагардер разразился громким хохотом, настолько смехотворным показалось ему это предложение.

– Вы не станете смеяться, господин шевалье, – напыщенно произнес гасконец, – когда я сообщу вам некое известие…

– Давай, выкладывай свое известие.

– Невер не придет на встречу.

– Еще чего! Это почему?

– Потому что после того, что вы ему написали, между вами не может быть простого поединка ради забавы: одному из вас суждено сегодня вечером умереть. Невер – муж мадемуазель де Келюс.

Кокардас-младший торжествовал, полагая, что Лагардеру теперь будет не до смеха. Но безумец держался от хохота за бока.

– Браво! – воскликнул он. – Тайный брак! Испанский роман! Черт побери! Меня просто переполняет радость, я и не рассчитывал, что мое последнее приключение окажется таким забавным!

– Подумать только, каких людей отправляют в изгнание! – произнес брат Паспуаль глубоко проникновенным тоном.

Глава 6
Низкое окно

Ночь обещала быть темной. На фоне неба неясно выделялась черная громада замка Келюс.

– Послушайте, шевалье, – сказал Кокардас в тот момент, когда Лагардер поднялся и стал туже затягивать перевязь со шпагой, – давайте без ложной гордости, черт побери! Примите нашу помощь в этом бою, он обещает стать неравным.

Лагардер пожал плечами. Паспуаль тронул его за руку.

– Если бы я мог быть вам полезен, – прошептал он, покраснев сверх всякой меры, – в галантном приключении…

«Мораль в действии» утверждает, со слов одного греческого философа, что красный – цвет добродетели. Амабль Паспуаль был ярко-красным, однако добродетели был лишен начисто.

– Проклятие, друзья! – воскликнул Лагардер. – Я привык делать свои дела в одиночку, и вы это отлично знаете. Вот и служанка, давайте-ка по последнему стакану и отваливайте – это единственная услуга, о которой я вас прошу.

Авантюристы направились к своим коням. Мастера фехтования не шелохнулись. Кокардас отвел Лагардера в сторону.

– Я готов умереть за вас, как собака за хозяина, шевалье, черт меня побери! – смущенно пробормотал он. – Но…

– Что – но?

– У каждого свое ремесло, вы же знаете. Мы не можем покинуть это место.

– А-а! Это почему?

– Потому что кое-кого ждем.

– Правда? И кто же этот «кое-кто»?

– Не сердитесь. Это Филипп де Невер.

Логардер вздрогнул.

– А-а! – снова протянул он. – И зачем вы ждете господина де Невера?

– По просьбе одного достойного дворянина…

Он не договорил, потому что пальцы Лагардера сжали его запястье, словно стальные тиски.

– Засада! – воскликнул Анри. – И ты говоришь об этом мне!

– Замечу вам… – начал брат Паспуаль.

– Тише, ребята! Я вам запрещаю – вы меня хорошо слышите? – запрещаю тронуть хоть волосок на голове Невера, иначе будете иметь дело со мной! Невер принадлежит мне; если ему суждено умереть, то от моей руки, в честном бою. Но не от ваших рук… пока я жив!

Лагардер выпрямился во весь рост. Он принадлежал к тому типу людей, чей голос от ярости не дрожит, а становится звонче. Убийцы, окружившие его, пребывали в нерешительности.

– Так вот, значит, зачем вы попросили меня научить вас удару Невера! А я-то… Карриг!

Тот примчался на зов вместе со своими людьми, державшими в поводу коней, груженных фуражом.

– Это позор, – возмущался Лагардер. – Позор, что вместе с подобными людьми я пил вино!

– Чересчур сильно сказано! – вздохнул Паспуаль, и глаза его увлажнились…

Кокардас-младший мысленно сыпал всеми жуткими ругательствами, какие только могла породить плодородная земля Гаскони и Прованса.

– По седлам и галопом! – продолжал Лагардер. – Мне никто не нужен, чтобы свершить правосудие в отношении этих негодяев!

Карриг и его люди, уже попробовавшие шпаг мастеров фехтования, только и мечтали, как бы оказаться в ночной прохладе подальше от этого места.

– Что до вас, – прорычал Лагардер, – убирайтесь, да поживей; иначе, клянусь смертью Христовой, я преподам вам еще один урок владения оружием…

Он обнажил шпагу. Кокардас и Паспуаль оттеснили наемников, которые, уверенные в себе благодаря численному превосходству, начали проявлять склонность к бунту.

– Ну что мы можем поделать, – сказал Паспуаль, – если он так хочет выполнить за нас нашу работу?

Очень немногие нормандцы сильнее в логике, чем брат Паспуаль.

– Уходим! – решили все.

На это решение немало повлияла шпага Лагардера, со свистом рассекавшая воздух.

– Клянусь головой Господней! – заметил Кокардас, первым начавший отступление. – Каждый здравомыслящий человек поймет, что мы не испугались, шевалье, просто освобождаем место.

– Из уважения к вам, – добавил Паспуаль. – Прощайте!

– Иди к дьяволу! – отрезал Лагардер, поворачиваясь к нему спиной.

Фуражиры ускакали галопом, наемники скрылись за оградой кабачка. Они забыли расплатиться; но Паспуаль, проходя мимо, в полном восторге одарил нежным поцелуем служанку, просившую у него денег.

За всех заплатил Лагардер.

– Девушка, – сказал он, – закрой ставни и запри дверь. Что бы ты ни услышала из рва этой ночью, все в твоем доме спали как убитые. Эти дела тебя не касаются.

Она закрыла ставни и заперла двери.

Почти совсем стемнело. На небе не было ни луны, ни звезд. Фонарь перед мостом, под нишей с образом Святой Девы, светил слабо, света его хватало лишь на круг в десять – двенадцать шагов, а до рва он вообще не добирался из-за моста, скрывавшего его.

Лагардер остался один. Топот копыт стих вдали. Луронская долина погрузилась в полную темноту, в которой кое-где сверкали редкие красные огоньки хижины земледельца или пастуха. Налетавшие порывы ветра доносили жалобный звон колокольчиков, подвешенных на шеях коз, глухой шепот Аро, вливавшей свои воды в Кларабиду у подножия Ашаза.

– Восемь на одного, мерзавцы! – разговаривал сам с собой Маленький Парижанин, спускаясь в ров. – Убийство! Вот бандиты! Из-за таких можно проникнуться отвращением к шпаге.

Он наткнулся на стог сена, разворошенный Карригом и его отрядом.

– Клянусь небом! – продолжал он, стряхивая свой плащ. – Что-то мне неспокойно: паж предупредит Невера, что тут сидит целая банда головорезов, и у меня сорвется самый замечательный поединок. Дьявол ада! Если это случится, завтра восемь негодяев простятся с жизнью.

Он зашел под мост. Его глаза постепенно привыкали к темноте.

Фуражиры оставили свободным широкое пространство от того места, где сейчас находился Лагардер, до низкого окна. Он с довольным видом осмотрел его и подумал, что на этом месте приятно будет пофехтовать. Но он размышлял и о другом. Мысль о том, чтобы проникнуть в этот неприступный замок, не давала ему покоя. Герои, когда они не обращают свою исключительную силу на добрые дела, – сущие дьяволы. Стены, засовы, стража – надо всем этим красавчик Лагардер только смеялся. Он бы не захотел участвовать в приключении, где недоставало бы хоть одного из этих препятствий.

– Ознакомимся с местностью, – сказал он себе, вернув свою обычную шаловливую веселость. – Черт! Господин герцог приедет в ярости! Ну и ночка! Драться придется вслепую. Черт меня возьми, если будет видно хотя бы острие шпаги.

Он находился у подножия высоких стен. Замок нависал над ним своей громадой, а мост вырисовывался черной аркой на фоне неба. Взбираться на стену с помощью кинжала – дело на всю ночь. Лагардер на ощупь нашел низкое окно.

– Вот это здорово! – воскликнул он. – Ну, и что я скажу гордой красавице? Я и сейчас вижу блеск ее черных глаз, орлиные брови, нахмуренные от возмущения…

Он от души потер ладони.

– Чудесно! Чудесно! Я ей скажу… Надо что-нибудь покрасивее. Я скажу ей… А, дьявол! Побережем-ка наше красноречие. Но что это? – перебил он самого себя. – Этот Невер просто очарователен.

Лагардер остановился и прислушался. До него донесся какой-то шум.

Действительно, по краю рва кто-то шел. Это были шаги дворянина, поскольку слышался серебряный звон шпор.

«Ого! – подумал Лагардер. – Уж не прав ли был мэтр Кокардас? Не прихватил ли господин герцог с собой свиту?»

Звук шагов прекратился. Фонарь перед мостом осветил двоих неподвижно стоящих мужчин, закутанных в плащи. Было видно, что они всматриваются в темноту рва.

– Я никого не вижу, – тихо сказал один из них.

– Там, – ответил второй, – у окна. – И осторожно позвал: – Кокардас?

Лагардер остался неподвижен.

– Фаэнца! – окликнул второй. – Это я, де Пейроль!

«Имя этого малого мне знакомо!» – решил Лагардер.

Пейроль позвал в третий раз:

– Паспуаль? Штаупиц?

– Что, если это не наши?.. – прошептал его спутник.

– Этого не может быть, – возразил Пейроль. – Я приказал выставить здесь дозорного. Это Сальдань, я его узнал… Сальдань?

– Тут я! – ответил Лагардер с испанским акцентом.

– Вот видите! – воскликнул де Пейроль. – Я был уверен! Давайте спустимся по лестнице… сюда… вот первая ступенька.

Лагардер усмехнулся: «Чтоб меня черт взял, если я не сыграю роль в этой комедии!»

Двое незнакомцев спускались. Несмотря на широкий плащ, было заметно, что спутник Пейроля – мужчина высокий, хорошо сложенный и представительный. В его голосе Лагардеру почудился легчайший итальянский акцент.

– Говори тише, пожалуйста, – произнес он, осторожно сходя по крутой узкой лестнице.

– Это лишнее, монсеньор, – ответил Пейроль.

– Отлично! – пробормотал Лагардер. – Это монсеньор.

– Это лишнее, – повторил доверенный человек, – эти негодяи знают имя того, кто им платит.

«Зато я не знаю, – подумал Лагардер. – А очень хотелось бы узнать».

– Несмотря на все мои старания, – вновь заговорил господин де Пейроль, – они так и не поверили, что это маркиз де Келюс.

«Это уже ценные сведения, – мысленно сказал себе Лагардер. – Совершенно очевидно, что я имею дело с двумя законченными мерзавцами».

– Ты побывал в часовне? – спросил тот, кого называли монсеньором.

– Я опоздал, – неохотно признался Пейроль.

Хозяин гневно топнул ногой.

– Неумеха! – воскликнул он.

– Я сделал все, что мог, монсеньор. Я нашел регистрационную книгу, куда отец Бернар вписал сведения о браке мадемуазель де Келюс с господином де Невером, равно как и о рождении их дочери…

– И что?

– Страницы с этими записями вырваны.

Лагардер весь превратился в слух.

– Нас опередили! – разочарованно сказал хозяин. – Но кто? Аврора? Да, это должна быть Аврора. Она рассчитывает встретиться этой ночью с Невером и хочет вместе с ребенком передать ему документы, подтверждающие законность его рождения. Марта не могла мне этого сказать, поскольку и сама не знала; но я догадываюсь.

– Ну и какая разница? – спросил Пейроль. – Мы все предусмотрели. Как только Невер умрет…

– Как только Невер умрет, – перебил его хозяин, – наследство прямиком отойдет ребенку.

Наступило молчание. Лагардер перевел дыхание.

– Ребенок… – очень тихо начал Пейроль.

– Ребенок исчезнет, – прошипел тот, кого он называл монсеньором. – Я хотел бы избежать этой крайности, но обстоятельства меня вынуждают. Что за человек этот Сальдань?

– Решительный мерзавец.

– Ему можно довериться?

– Да, если заплатить хорошо.

Хозяин размышлял.

– Я не хотел бы, – наконец произнес он, – привлекать к делу еще одного человека. Но ни ты, ни я не похожи фигурой на Невера.

– Вы слишком высоки, – согласился Пейроль. – А я чересчур худой.

– Темно, как в печке, – снова заговорил хозяин, – а этот Сальдань примерно одного роста с герцогом. Позови его.

– Сальдань? – громко сказал Пейроль.

– Тут! – ответил Лагардер.

– Подойди сюда!

Лагардер приблизился. Он поднял ворот плаща, а поля его шляпы закрывали лицо.

– Хочешь заработать пятьдесят пистолей сверх твоей доли? – спросил его хозяин.

– Пятьдесят пистолей! – повторил Парижанин. – Что нужно сделать?

Отвечая, он делал все возможное, чтобы рассмотреть лицо незнакомца, но тот замаскировался так же хорошо, как и он сам.

– Ты догадываешься? – спросил хозяин Пейроля.

– Да, – ответил тот.

– Одобряешь?

– Одобряю. Но у того человека есть пароль.

– Марта мне его назвала. Это девиз Неверов.

– Adsum? – спросил Пейроль.

– Он привык произносить его на французском: «Я здесь!»

– Я здесь! – невольно повторил Лагардер.

– Скажешь это совсем тихо под окном, – велел незнакомец, наклонившись к нему. – Ставни откроются, потом за решеткой появится женщина; она с тобой заговорит, ты будешь молчать, только приложишь палец к губам. Понимаешь?

– Чтобы она поверила, что за нами следят? Да, понимаю.

– А этот парень умен, – прошептал хозяин своему слуге. И продолжил уже громче: – Женщина передаст тебе сверток, ты молча возьмешь его и принесешь мне…

– А вы дадите мне пятьдесят пистолей?

– Именно.

– Я готов вам служить.

– Тсс! – прошипел де Пейроль.

Все трое прислушались. Вдали, где-то в полях, раздался шум.

– Разделимся, – сказал хозяин. – Где твои товарищи?

Лагардер без колебаний указал на ту часть рва за мостом, которая шла вверх, к Ашазу.

– Там, – ответил он. – В засаде в сене.

– Отлично. Пароль помнишь?

– Я здесь!

– Удачи и до скорого!

– До скорого!

Пейроль и его спутник поднялись по лестнице; Лагардер проводил их взглядом и вытер мокрый от пота лоб.

– В мои последние минуты, – сказал он себе, – Бог зачтет мне усилия, которые я прилагал, чтобы не проткнуть этих негодяев шпагой! Но надо идти до конца. Теперь я хочу знать, что к чему!

Он обхватил голову руками, потому что в мозгу его кипели мысли. Мы можем утверждать, что он больше совершенно не думал ни о дуэли, ни о своей любовной игре.

«Что делать? – спросил он себя. – Похитить девочку? Ведь в свертке должен быть ребенок. Но кому ее доверить? В этой местности я знаю лишь Каррига и его разбойников, а они слишком плохие няньки для дочери герцога! Однако нужно ее перехватить! Необходимо! Если я не вытащу девочку отсюда, эти гнусные мерзавцы убьют ее так же, как собираются убить отца! Смерть Христова! А ведь я приехал совсем с другой целью».

Он широкими шагами расхаживал между стогами. Его возбуждение достигло наивысшей степени. Он чуть ли не каждую секунду смотрел на низкое окно, не поворачиваются ли ставни на массивных ржавых петлях. Он ничего не увидел, но скоро услышал слабый шум внутри. Это решетка открывалась прежде ставней.

– Adsum? – спросила женщина дрожащим нежным голосом.

Лагардер перепрыгнул через стожок, отделявший его от окна, и ответил:

– Я здесь!

– Слава богу! – произнесла женщина.

И ставни в свою очередь открылись.

Ночь была темной, но глаза Лагардера уже давно привыкли к мраку. В женщине, высунувшейся из окна, он сразу узнал Аврору де Келюс, по-прежнему прекрасную, но бледную и измученную страхом и волнениями.

Если бы в этот момент вы напомнили Лагардеру, что он намеревался тайком проникнуть в спальню этой молодой женщины, шевалье опроверг бы ваши слова, причем сделал бы это совершенно искренне.

Пусть лишь на несколько минут, но его безумная лихорадка предоставила ему передышку. Он был рассудителен, оставаясь притом храбрым, как лев. Возможно, в этот час в нем рождался совсем другой человек.

Аврора смотрела перед собой.

– Я ничего не вижу, – сказала она. – Филипп, где вы?

Лагардер протянул ей руку, и она прижала ее к сердцу. Лагардер покачнулся. Он чувствовал, что еще немного – и расплачется.

– Филипп, Филипп, – восклицала несчастная молодая женщина, – вы уверены, что за вами не следили? Нас продали, нас предали!..

– Мужайтесь, мадам, – пробормотал Лагардер.

– Это ты говоришь? – насторожилась она. – Кажется, я схожу с ума: не узнаю твой голос!

В одной руке она держала сверток, о котором говорили господин де Пейроль и его спутник; другую же прижимала ко лбу, словно желая остановить свои метущиеся мысли.

– Мне так много надо тебе сказать! – снова заговорила Аврора. – С чего же начать?

– У нас нет времени, – прошептал Лагардер, которому было стыдно проникать в ее секреты. – Поспешим, мадам.

– Почему такой ледяной тон? Почему ты не называешь меня Авророй? Ты на меня сердишься?

– Поспешим, Аврора, поспешим!

– Подчиняюсь, Филипп, любимый мой, я всегда буду подчиняться тебе! Вот наша милая малютка, возьми ее, со мной она теперь не в безопасности. Мое письмо должно было тебе все объяснить. Против нас замышляется какая-то гнусность.

Она протянула ребенка, который спал, завернутый в шелковую накидку. Лагардер принял его, не сказав ни слова.

– Дай я еще раз поцелую ее! – вскричала бедная мать, из чьей груди рвались рыдания. – Верни мне ее, Филипп… Ах, я считала свое сердце более твердым! Кто знает, когда теперь я увижу мою дочь!

В ее голосе звучали слезы. Лагардер почувствовал, что она протягивает ему какой-то белый предмет, и спросил:

– Что это?

– Ты отлично знаешь… Но ты взволнован, как и я, мой бедный Филипп. Это страницы, вырванные из регистрационной книги часовни. Это будущее нашего ребенка!

Лагардер молча взял бумаги. Он боялся говорить.

Документы лежали в конверте, скрепленном печатью часовни прихода Келюс. В тот момент, когда он его брал, по долине разнесся звук козьего рожка, плаксивый и продолжительный.

– Должно быть, это сигнал! – воскликнула мадемуазель де Келюс. – Спасайся, Филипп, спасайся!

– Прощай, – прошептал Лагардер, играя свою роль до конца, чтобы не разбить сердце молодой матери. – Ничего не бойся, Аврора, твой ребенок в безопасности.

Она поднесла его руку к губам и жарко поцеловала ее.

– Я люблю тебя! – промолвила она сквозь слезы.

Потом закрыла ставни и исчезла.

Глава 7
Двое против двадцати

Это действительно был сигнал. Трое мужчин с рожками ждали на Аржелесской дороге, по которой герцог де Невер должен был направляться в замок Келюс, куда его одновременно звали умоляющее письмо молодой жены и дерзкое послание шевалье де Лагардера.

Первый из его людей должен был подать сигнал, когда Невер пересечет Кларабиду, второй – когда он въедет в лес, а третий – когда достигнет первых домов деревушки Таррид.

Вдоль этого пути было много мест, удобных для совершения убийства. Но Филипп де Гонзаг не имел привычки нападать в открытую. Он хотел, чтобы в его преступлении обвинили другого. Убийство должно было повлечь за собой месть, а потому его надо было повесить на Келюса Засова.

И вот наш красавчик Лагардер, неисправимый драчун, трижды безумец, лучший фехтовальщик Франции и Наварры, оказался с двухлетней девочкой на руках.

Он, уж поверьте, был крайне смущен такой ношей; нес ребенка неловко, укачивая на руках, непривычных к такому занятию. Сейчас у него была единственная забота: не разбудить девочку.

– Баю-бай!.. – приговаривал он, но, несмотря на влажные глаза, не мог удержаться от смеха.

Посмотрели бы на него солдаты легкоконной гвардии, его бывшие товарищи: ни один из них не узнал бы заядлого бретера, отправляющегося в изгнание. Он был полностью поглощен заботой о ребенке: смотрел под ноги, чтобы не трясти спящую. Ему хотелось бы иметь в руках набитую ватой подушку.

Второй сигнал, более близкий, послал в ночную тишину свой жалобный звук.

«Что за чертовщина!» – пробормотал Лагардер.

Но смотрел он на малышку Аврору. Не осмеливался ее поцеловать. Это было очаровательное существо, на опущенных веках темнели длинные шелковистые ресницы, унаследованные ею от матери. Ангел, прекрасный спящий ангелочек! Лагардер прислушивался к ее тихому и чистому дыханию. Он восхищался этим глубоким спокойствием, этим крепким сном.

– Такой безмятежный сон, – говорил он себе, – в тот самый момент, когда ее мать плачет от горя, а отец… О! – перебил он себя. – Это же многое меняет. Ветреному Лагардеру доверили ребенка… это безумие! Что ж, ради защиты ребенка я поумнею.

Он снова взглянул на девочку.

– Как она спит! Что за мысли могут таиться под этим лобиком под ангельскими кудряшками? Она ведь станет женщиной, способной очаровывать! И, увы, страдать!

Анри вздохнул:

– Как, должно быть, приятно заботами и нежностью мало-помалу завоевывать любовь этих милых крошечных созданий, ловить их первую улыбку, ждать первой ласки, как, должно быть, хорошо посвятить всего себя их счастью!

И еще тысяча разных глупостей, которые здравомыслящие мужчины даже не смогли бы придумать, вертелись в его голове. И тысяча наивных нежностей, заставивших бы улыбнуться мужчин, но вызвавших бы слезы на глазах всех матерей. И наконец последнее слово, вырвавшееся из глубины сердца, стало актом покаяния:

– Ах! Я ведь никогда не держал на руках ребенка!

В этот момент из-за хижин деревушки Таррид донесся третий сигнал. Лагардер вздрогнул и очнулся. Ему показалось, что он стал отцом. За кабачком «Адамово яблоко» послышались быстрые гулкие шаги. Их нельзя бы спутать с топотом солдатни. При первых же звуках Лагардер сказал себе:

– Это он.

Наверное, Невер оставил коня на опушке леса.

Всего через минуту Лагардер, теперь догадавшийся, что звуки рожка в долине, в лесу и на горе были сигналами о появлении Невера, увидел, как герцог прошел перед фонарем у моста, освещавшим образ Богоматери.

Красивое лицо Филиппа де Невера – задумчивое, хотя и совсем юное – попало в круг света на какую-то секунду; а потом можно было видеть лишь силуэт высокого мужчины с гордой осанкой; скоро исчез и он. Невер спускался по ступенькам к бане. Когда он достиг дна рва, Лагардер услышал, как герцог выхватывает из ножен шпагу, бормоча сквозь зубы:

– Здесь не помешали бы два факельщика.

Он продвигался вперед на ощупь, спотыкаясь о разбросанные охапки сена.

– Неужели этот чертов шевалье хочет поиграть со мной в жмурки? – произнес Невер с легким нетерпением.

Он остановился.

– Эй, есть тут кто-нибудь?

– Я, – ответил Лагардер. – И благодаря мне никого больше.

Невер, не расслышавший второй части ответа, быстро направился к месту, откуда донесся голос.

– К делу, шевалье! – воскликнул он. – Обнажите шпагу, чтобы я вас увидел. Я не собираюсь вас щадить.

Лагардер продолжал баюкать девочку, которая по-прежнему крепко спала.

– Сначала вы должны меня выслушать, господин герцог, – начал он.

– Я запрещаю вам уговаривать меня, – перебил Невер, – после того послания, что я получил от вас сегодня утром. Теперь я вас вижу, шевалье. В позицию!

Лагардер даже не подумал обнажить клинок. Его шпага, обычно сама выпрыгивавшая из ножен, сегодня, казалось, дремала, как маленький ангел, которого он держал на руках.

– Когда утром посылал вам письмо, – сказал он, – я не знал того, что знаю теперь.

– О-о! – насмешливо протянул герцог. – Понимаю: мы не любим фехтовать вслепую.

Он шагнул вперед со шпагой. Лагардер отступил и выхватил свою шпагу со словами:

– Просто выслушайте меня!

– Чтобы вы вновь оскорбили мадемуазель де Келюс, не так ли?

Голос герцога дрожал от ярости.

– Нет, клянусь, нет! Я хочу вам сказать… Вот дьявол! – перебил Анри сам себя, отражая первую атаку Невера. – Осторожнее!

Разъяренный Невер решил, что шевалье насмехается над ним, поэтому набросился на противника и с головокружительной быстротой, делавшей его таким опасным фехтовальщиком, нанес один за другим несколько ударов. Сначала Лагардер просто отбивал удары, не контратакуя. Затем, продолжая парировать выпады герцога, стал отходить и всякий раз, когда отбивал влево или вправо шпагу Невера, повторял:

– Послушайте меня! Послушайте меня!

– Нет, нет, нет! – отвечал Невер, сопровождая каждое отрицание выпадом.

Отступая, Лагардер оказался прижатым к стене рва. В ушах у него стучала кровь. Так долго сопротивляться желанию ответить честным ударом – это настоящий героизм!

– Да выслушайте же меня! – попросил он в последний раз.

– Нет! – отрезал Невер.

– Вы же видите, что мне больше некуда отступать! – заявил Лагардер с трагической интонацией, которая в его устах была почти комична.

– Тем лучше! – ответил Невер.

– Дьявол ада! – воскликнул Лагардер, исчерпав запас благоразумия и терпения. – Неужели мне придется раскроить вам череп, чтобы не дать убить вашего же ребенка!

Это произвело эффект удара молнии. Шпага выпала из рук Невера.

– Моего ребенка? Моя дочь у вас в руках!

Лагардер закутал свою драгоценную ношу в плащ. В темноте Невер полагал, что Лагардер пользуется обмотанным вокруг руки плащом как щитом. Кровь застыла у него в жилах при мысли о яростных ударах, которыми он сыпал наугад. Его шпага могла…

– Шевалье, – вскричал он, – вы сумасшедший, как и я, как и многие другие, но вы благородный безумец, доблестный сумасшедший! Если бы мне сказали, что вы продались маркизу де Келюсу, клянусь честью, я бы не поверил.

– Премного благодарен, – ответил Лагардер, дышавший словно лошадь, первой пришедшая к финишу после скачки. – Какой град ударов! Вы настоящая мельница, господин герцог.

– Отдайте мне мою дочь!

Говоря это, Невер хотел поднять плащ, но Лагардер резким ударом отбил его руку вниз.

– Потише! – потребовал он. – Вы ее разбудите!