Читать бесплатно онлайн книгу  Шкатулка для соловья. Роман-антиутопия

автор Никита Ковалев

Оглавление

Пролог

Это произошло в один из дней, когда ни о чём, кроме тепла, житель Высьбурга не помышлял. В многоэтажном городе, небоскрёбы которого касались несбыточных надежд многих архитекторов-неудачников, существовало два мира: верхний (жилой) комплекс и рабочие зоны, оседающие на нижних этажах. Сообщение между ними появлялось раз в сезон, когда фабрики и котельные уходили на ремонтные работы. В те дни сквозь рассеивающийся купол смога пробивалось солнце — совсем ненадолго, отчего на земле почти не прорастала зелень. Там, под раскалёнными железными печами, выживали лишь сорняки. Их сухие стебли с колючками и иглами вместо листьев опьяняли работяг ароматом сока, которым местные знахари подслащали препарат, известный в тех краях, как «Зимняя роза». Он оживлял изнурённые тяготами мышцы, снимал боль в порванных жилах, но его действия с натягом хватало на смену, после чего полусонный и обессиленный человек шёл за очередным свёртком, должен был идти. За каждым работником там, внизу, закреплялись не комнаты и не пролёты, а целые здания, где требовалось поддерживать условия, благоприятные для жизни наверху. Закон нижних этажей воздавал каждому по силам, а его суть не терпела оправданий: «Чем бóльшую пользу ты приносишь обществу, тем дальше от рабочих зон будут жить твои дети». Семья в Высьбурге ставилась на первое место; традиционные ценности навевались отнюдь не телевизионной пропагандой, и не книги учили людей, как нужно жить. Учителями выступали мужчины и женщины, проливающие пот в железных стенах уровней 0–10. Такой стала жизнь после прихода птичьей чумы.

Часть первая. Надежда

Глава первая

Он шёл двести двадцать восьмой день, останавливаясь лишь на ночлег. Небрежно обкромсанные волосы, напоминавшие облитую мазутом солому, шаркали по его щетине, точно скребки по застывшей штукатурке. Голодание всё острее затачивало грани воли, скрытые у мужчины под толстым серо-красным свитером. Походка отражала полноту сил, но их оставалось ровно на одну цель. Заканчивалось самое холодное на его памяти лето — и самое тихое. Недавно прошли дожди, и асфальт приятно отдавал сыростью. Когда встречный ветер развеивал этот запах, мужчина с блаженством вытягивал руки в стороны. Постояв так некоторое время, он стаскивал к ногам ветхий серый рюкзак и, от края до края расстегнув молнию, пускал внутрь свежий воздух. Безмолвие округи прорезáл птичий щебет. Тогда мужчина закидывал рюкзак обратно, изображал обветренными губами нечто, напоминавшее улыбку, и брёл дальше.

«Дневник. Запись от семнадцатого апреля.

Птицы погибли первыми. Я высадил напарника и двинулся к дому, когда на капот моей машины упали два голубя. Они были ещё живы и несколько секунд барахтались на дороге, смотря ледяными глазами в пустоту. Затем всё прекратилось; я смыл со стекла прилипшие перья и, выбросив произошедшее из головы, поехал домой. Солнце ещё не зашло за горизонт и выжигало стоящую в воздухе пыль. Кто-то из моего окружения жаловался на птичий галдёж минувшей ночью, но я рано лёг спать — последние дни перед отпуском выбили меня из сил.

Под утро на землю опустился туман. Он был густым, собачий лай не умолкал больше часа, пока звери не прижали хвосты и не разбрелись по укромным углам. Все разом. Затем установилась жара, июльская засуха пришлась на разгар музыкального фестиваля, но люди всё равно заполоняли площадь города, горланя строчки выступающих групп. Никого там не беспокоило, что с веток и проводов исчезли птицы. За шумом музыки их ор над морем остался неуслышанным.

Моя дочь завершала программу; школьный джаз-квартет отыграл своё время под покровительством других групп, вышедших поклониться публике. Девочку забрала со сцены мать. Я проследил их уход из-за фонарного столба, не решившись подойти ближе. Напарник ждал в машине, у нас обоих руки были измазаны моторным маслом. Я опомнился, вытащил из кармана комбинезона платок и начал извиваться возле бокового зеркала. Лоскута хватило на два запястья и одно предплечье, я оттёр правое, чтобы при переключении скоростей не пачкать салон. Напарник сонливо вздыхал от жары, скрестив на груди руки. На его пухлом вытянутом лице не нашлось места эмоциям: он одобрительно вздохнул, махнул рукой на дорогу, и, опустив солнцезащитный козырёк, я завёл двигатель…»

С каждой минутой становилось всё темнее. Небо обволакивали тучи, от холода сводило пальцы. Виктор достал карту и осмотрелся по сторонам. На дорожном указателе значился сто тридцать пятый километр.

— Прокля́тая дорога, прокля́тая тишина… — приметив на обочине ровное место, мужчина поставил палатку, после чего разжёг костёр. Где-то вдалеке его глаза отыскали два таких же очага. Виктор нахмурился и вытащил из рюкзака маленькую шкатулку, прислонив её к уху. На его посвистывание сумерки ответили шелестом листвы. Тогда путник поднёс к губам гармошку, вдохнул в неё несколько звуков и рассмеялся — из шкатулки донеслось соловьиное пение.

«Дневник. Запись от двадцатого апреля.

Привычная вакцина от птичьего гриппа лишь оттягивала сроки. Новый штамм P-17 не знал границ, распространяясь по городам, континентам, смрад стоял всюду. Пошли бесконечные проверки, зоны безопасности превратились в точки паломничества для десятков тысяч выживших. Остальным было не помочь…»

В шкатулке соловья стены были сделаны из стальной сетки, какую механики используют для защиты радиатора. Так птица могла дышать и не могла вырваться, что выливалось для неё в непременное условие для выживания. Остались ли в природе другие соловьи, Виктор не знал. У него не было ни дома, ни семьи, не было и желания дальше терпеть новоиспечённую действительность, однако путник продолжал идти, оберегая свой маленький секрет.

Ночами, когда никто не мог их увидеть, Виктор заходил в брошенные дома и, закрывшись в небольшой комнатушке или кладовке, выпускал соловья на волю. Пока птица разминала крылья, он прижимал к губам гармошку и начинал играть. Музыка всегда получалась бодрой, не вяжущейся с окружающим хаосом. Виктор сам не понимал, откуда она берётся в нём, но всякий раз пение соловья отвечало на этот вопрос.

Его дочь умерла в восьмой месяц эпидемии. На тот момент вакцина была в разработке, никто не смог ничего сделать. Первые дни Виктор провёл с бывшей супругой, просидел у её постели во избежание новых попыток женщины наесться таблеток, лишающих жизни. На четвёртый день она молча оделась, не взяв с собой ничего, кроме сумки, и растворилась в потоке беженцев. Больше Виктор её не видел. Он скрывался в городе до последнего. Порой ему хотелось остаться там навсегда, но с каждым днём данное дочери обещание спасти её соловья обретало для мужчины всё больший смысл. Была ли на Севере заповедная зона или ушло даже её время, Виктор не имел представления, но должен был туда добраться.

Глава вторая

Сквозняк разбил в соседней комнате вазу, и спросонья Виктор ошарашенно вцепился в отломанную ножку стула. Соловей дремал в своей шкатулке, мужчина молился, чтобы птица не подняла шум. Он приоткрыл дверь и, прилипнув к стене, двинулся на звук шелестящих жалюзи. От обуявшей его истерики осколки под окном мелкой крошкой разлетелись по комнате. Виктор не отстал от вазы, пока не добил то, что уцелело, гнев перевесил здравый смысл. Один из осколков отрикошетил от пола и рассёк веко.

— Легко отделался, мог остаться без глаза. Дурак, дурак… — мужчина съехал по стене на пол и вяло вцепился в волосы. Шёл седьмой час утра, восточное окно дома золотилось от выплывающего из-за крыш солнца. Оно пробыло там недолго, исчезнув в густом скоплении облаков. «Опять будет дождь», — Виктор собрался с духом и вышел на кухню. Ничего съестного он там не нашёл. Вода была перекрыта; мужчина повернул вентили, но и тогда из крана не донеслось ни звука. Виктора это не удивило. Водозабор всегда отсекался после постановления властей о сдаче обречённого поселения судьбе. Ни света, ни тепла — с последней партией беженцев на местности отключались все инфраструктуры; прилавки пустели, владельцы бросали свои магазины с дюжиной замков на дверях и витринах. Они не хотели оставлять мародёрам честно нажитого, большинство готовы были вернуться за оставленной партией товара, лишь бы тот никому не достался. Виктор скалил зубы всякий раз, когда взламывал очередной прилавок в надежде отыскать там пачку сухарей. Как правило, чудеса обходили его стороной.

За год улицы превратились в декорации для антиутопии. Виктор экономил всё, что сохранил с первых дней пути: в его рюкзаке гремели батарейки для фонаря и часов, термос, коробок с патронами для травмата, аптечка и заветная шкатулка. Пистолет мужчина даже за едой прижимал к бедру, будто тот мог испариться. В городах и сёлах ещё оставались люди, Виктор не искал встреч с ними, поэтому после пополнения запасов и ночёвки немедленно убирался восвояси.

Однажды ночью после далёкого выстрела ему послышался лай. Некто утихомирил пса; огонёк от костра тут же угас, а спустя несколько минут зажёгся чуть поодаль, где осмотрительный хозяин, стало быть, устроил своему соратнику пир на чьих-то костях. Для Виктора это была первая за много месяцев встреча с собакой. Переносчики бешенства дополнили спектр вируса, превратив его в оружие против человечества. Никто уже не разбирался, безопасно животное или нет, началась охота. Тогда стреляли так много, что все только и ждали, когда их самих признают балластом в цепочке нового мира. Но тот полночный лай напомнил Виктору о надежде, и, отшвырнув от себя осколки разбитой вазы, он задумчиво подошёл к окну.

С каждым пройденным городом становилось всё холоднее. В том доме Виктор не задержался: бросил в рюкзак пару банок с салатом, найденных под полом на кухне, переоделся, переобулся, аккуратно сложив старые вещи взамен новых, и ушёл. В свете дня его не оставляло чувство, что где-то кто-то наблюдает за ним под покровом безмолвия. Виктор не тешил самолюбие идеями, что он единственный, кто осмелился пойти против системы. Вопрос был в том, какие цели преследовали те, другие, которые оставляли после себя боль.

Иногда по ночам Виктора будил свет. Спасаясь за хол