Читать бесплатно онлайн книгу  «Ты сильная, разберёшься». Женский роман доктора

автор Доктор Сергей Горбунов

Оглавление

Моим правнучкам Софии, Ксении и Мирославе посвящается

От автора

Каждая боль ищет, кому ее рассказать.

В моем кабинете сегодня сидела женщина по имени Татьяна.

Ей пятьдесят два. Учительница начальных классов в подмосковной школе. Двадцать восемь лет одного и того же. Двое детей выросли, муж рядом, родители живы.

Она пришла с жалобами, которые я слышу почти каждый день. Усталость. Прибавила в весе. Перестала спать. В голове туман. К ужину выключается. Анализы в норме. Терапевт сказал — возраст. Эндокринолог сказал — гормональное. Гинеколог сказал — климакс.

Я ее слушал час. Потом мы разобрали ее анализы. Те, что она принесла, и те, что я ей назначил. Я нарисовал на бумаге, что происходит у нее в теле. Объяснил.

Когда мы прощались, Татьяна остановилась в дверях. Постояла секунд десять спиной ко мне. Потом обернулась.

И произнесла одну фразу, которую я слышу от женщин ее возраста снова и снова, в разных вариациях, на одной и той же ноте:

— А я-то думала, что просто стала плохой.

Я двадцать с лишним лет работаю врачом. Медицинский институт, год хирургии и скорой по распределению, кандидатская диссертация (защищена в Казани) и через девять лет, в 1999-м, докторская в Москве по клинической фармакологии и нейрофизиологии. Долгие годы научной работы. Потом другое направление, в которое я постепенно перешел и которым занимаюсь сейчас.

Это направление называется функциональная медицина. Она смотрит на человека целиком, а не по специальностям. Не на щитовидную отдельно от кишечника. Не на симптом, а на причину. Не на болезнь, которая уже стала диагнозом, а на тот долгий тихий период, когда болезнь только готовится. Иногда десятилетиями.

К классической медицине я отношусь с уважением. Я в ней вырос. Большинство моих друзей — врачи. Без классической медицины мы не выживали бы при инфарктах, не лечили бы инфекции, не справлялись бы с большой бедой.

Но у нее есть одно встроенное слепое место. Она лечит то, что уже стало диагнозом. До диагноза человек для системы здоров. Между здоровьем и болезнью у современных людей лежит коридор длиной в пятнадцать, двадцать, иногда тридцать лет. В этом коридоре тело уже работает не так. Усталость не уходит за выходные. Сон становится неровным. Вес растет без причины. Лицо в зеркале незнакомое.

В этот коридор проваливается почти каждая женщина после сорока пяти. И ей говорят: возраст, возраст, возраст.

Это не возраст. Это коридор, по которому можно пройти, видя его.

За эти годы через мой кабинет прошли сотни таких женщин. Молодые, средние, пожилые. У всех своя биография, свой город и страна, своя профессия. Но боль у них удивительно похожая.

В какой-то момент я понял, что должен это записать.

Не как медицинскую монографию. Их и так достаточно, и они не доходят до тех, кому нужны. Как живое свидетельство того, что я слышу в кабинете. То, о чем хочется поведать каждой женщине, которая ко мне приходит, но даже за час приема всё не сказать.

Так появилась эта книга.

Теперь самое главное.

Эта книга написана от лица женщины по имени Светлана.

Светлана — редактор в небольшом независимом издательстве. Ей пятьдесят пять. У нее муж, взрослая дочь, прожитая жизнь.

Светланы не существует.

И одновременно Светлана существует в десятках живых лиц, которые я знаю по именам. В Т., которая преподавала в институте сорок лет и думала, что просто выгорела. В В., которая держала свой бизнес и не могла понять, почему перестала радоваться. В Е., которая прибежала ко мне после того, как впервые в жизни забыла, как зовут собственную внучку. В Г., в О., в М.

Я не называю их полных имен. Это давняя врачебная привычка, и здесь она особенно нужна. То, что женщина рассказывает врачу в кабинете, не для общего уха. Даже когда из этих разговоров рождается книга, имена остаются между нами. Инициалы — это знак того, что за каждой буквой стоит живая женщина, которой я благодарен за доверие.

Их голоса я сложил в одну Светлану. Изменил профессии, города, обстоятельства. Никто из реальных женщин не узнает себя в Светлане однозначно. Но каждая, я надеюсь, узнает свою боль, свой путь, свою надежду.

Светлана знает то, чего не знаю я. Каково это: лежать в три ночи и думать, что муж смотрит молча и не видит. Каково это: примерять платье и понимать, что оно не сходится. Каково это: стыдиться своей усталости перед подругами. Я могу это понять. Но прожить не могу. Светлана прожила.

В книге Светлана несколько раз приходит ко мне в кабинет. Это не выдумка. Это собирательное описание реальных приемов, реальных разговоров, реальных рисунков на бумаге, которые я делаю с пациентками почти каждый день. Меняется только то, кто сидит передо мной.

Поэтому, читая эту книгу, вы можете доверять Светлане. Ее история собирательная. Ее боль самая настоящая.

И последнее, перед тем как я передам ей слово.

Иногда в ее рассказе вы будете встречать отступы, в которых текст напечатан курсивом. Это места, где я возвращаюсь и тихо комментирую то, через что Светлана только что прошла. Объясняю механизм. Называю явление. Иногда добавляю то, чего ей самой еще не видно.

Думайте об этих местах как о моих заметках на полях ее книги. Я не перебиваю ее историю. Я лишь иногда уточняю, что то, через что она прошла, можно назвать, у него есть наука и есть путь.

Если что-то отзовется, я буду рад. Если возникнут вопросы, на которые книга не ответит, вы знаете, где меня найти. Дверь моего кабинета открыта.

А пока я отойду в сторону.

Дальше вас встретит Светлана.

Сергей Горбунов

Введение.
Та, которой вы стали

Мы рассказываем себе истории, чтобы жить.

Джоан Дидион Светофор

Меня не было со мной полторы минуты.

Это случилось в ноябре. В будний день, около пяти вечера. Сущёвский вал. Зеленая стрелка налево.

Я стояла. Держала руль обеими руками. И не знала, куда мне ехать.

Не забыла. Это было бы понятно. Я не знала, куда я ехала. Откуда я выехала. Куда направлялась. Что у меня было сегодня. Почему я в этой машине. Почему я в этом теле, на этом светофоре, в этой Москве, в этом ноябре.

Меня не было.

Сзади гудели. Я повернула налево, потому что зеленая стрелка. Проехала метров триста. Свернула на парковку какого-то магазина. Заглушила мотор.

И сидела. Не плакала. Не паниковала. Не звонила Володе. Просто сидела, держа руль, и смотрела через лобовое стекло на огни магазина. В Москве в ноябре в пять вечера уже темнеет, и фонари дают слабый желтый свет, такой, какой бывает только в нашем городе и только в это время года.

Какая-то женщина прошла мимо с пакетом. Потом мужчина с собакой. Затем девочка с рюкзаком. Все куда-то шли.

Я же не шла никуда.

Через несколько минут наконец вспомнила. Я ехала с работы домой. Совершенно обычным маршрутом, по которому езжу уже одиннадцать лет. Никаких заездов, ничего сложного. Просто домой.

Память вернулась. Цельная. Подробная. Со списком дел на завтра, с именем дочери, с тем, что у Володи на ужин разогретая курица в духовке.

Но за эти полторы минуты у меня внутри случилось что-то, чего я не могла потом ни забыть, ни объяснить.

Я подумала: вот так у мамы это начиналось.

Мама умерла в семьдесят два от инсульта. Я тогда ничего не понимала. Думала: внезапно. Сейчас уже знаю, что внезапного не бывает. Что инсульт двадцать пять лет шел к маме, и никто его не остановил. Мама в моем возрасте, в пятьдесят пять, тоже забывала слова и однажды полминуты не помнила, как зовут зятя. Я тогда смеялась с ней. Ну мам, ну ничего, бывает.

В машине, на парковке, я впервые за десять лет после ее смерти поняла одну вещь.

Я становлюсь мамой.

Не лицом. Не характером. Биохимически. Той самой непрожитой жизнью, тем самым непроговоренным тридцать лет, тем самым Свет, ты сильная, разберешься, которое я тащила в теле эти тридцать лет с тех пор, как ушла от первого мужа.

И если я не остановлю это сейчас, через десять или пятнадцать лет у меня случится мамин инсульт. И моя дочь тоже будет через тридцать лет сидеть на этой же парковке и думать: вот так у мамы это начиналось.

Я положила голову на руль.

И впервые за долгое время сказала вслух, в пустую машину, одну фразу:

— Помоги мне.

Я не знала, к кому обращаюсь. У меня нет религии. У меня нет бога. Это были просто два слова, которые вышли изо рта в теплый воздух машины, и я их услышала. И еще долго слушала, как они дрожат во мне.

Помоги мне.

Утро после

Будильник звонит в шесть сорок семь. Я знаю это, не глядя.

Внутренние часы научились просыпаться за тринадцать минут до звонка. Раньше эти минуты были подарком. Можно было полежать. Прочитать страницу. На тумбочке всегда лежала рукопись, та, что я правлю.

Сейчас на тумбочке тоже лежит папка с листами. Я ее не открывала пять дней.

Я лежу. Смотрю на корешок.

Это роман женщины, которую я редактирую. Медленный, тонкий, с длинными внутренними монологами. Хороший роман. Я в нем дошла до сто пятой страницы. И вчера, перед сном, не смогла вспомнить, на какой странице остановилась. Открыла папку. Закладка лежала на сто пятой. Я перечитала эти абзацы.

Не помню их. Их не было в моей памяти.

Я лежу. Внутри меня нет.

Это сложно объяснить. Внешне всё на месте. Я в своей кровати, в своей квартире. Рядом муж. Дочь живет отдельно. Работа стабильная. Родители: отец давно ушел, мать тоже. Снаружи у меня жизнь.

Внутри тихо. Не тихая радость. Не тихий покой. Просто тихо. Как в комнате, из которой только что вышел последний человек, и закрылась дверь, и слышно только, как капает на кухне кран.

Это не лень и не возраст. Это не я стала хуже.

Это сигнал. Тело говорит на единственном языке, который у него есть: на языке усталости, веса, тумана и слез без причины.

И этот язык можно научиться слышать.

Но прежде чем услышите, нужно остановиться.

Поэтому начнем с этого утра. С вашей тринадцатой минуты до звонка. С той же тишины, в которой я каждое утро лежала и не знала, как объяснить даже себе, что со мной происходит.

Я встаю. Не сразу. Сначала сажусь на край кровати.

Раньше я вставала с разбегу. Теперь нужны секунды, чтобы тело вспомнило, что оно умеет ходить.

Ставлю ноги на пол. Дощечки паркета холодные. Старые, скрипящие, из той еще квартиры, которую мы купили в две тысячи восьмом. Я хожу босиком. В этом маленькое острое разрешение телу почувствовать пол.

В коридоре фотографии в деревянных рамках. Маша в первом классе с букетом. Мы с Володей лет десять назад на даче. Мама. Папа на фоне завода: последнее, что я о нем знаю.

Все они смотрят на меня каждое утро. Я пробегаю мимо, не задерживаясь.

В окне у плиты — наш клен. Голый. Последние листья он сбросил на той неделе, в одну ветреную ночь. Стоит во дворе сухой, с темной корой, как и тридцать лет до этого. Я смотрю на него секунду, пока чайник набирает шум. Потом отворачиваюсь.

В зеркало стараюсь не смотреть. Там в последнее время кто-то незнакомый. В полутьме можно еще узнать. Глаза те же.

При дневном свете лицо чужое. Не плохое. Не страшное.

Чужое.

На кухне ставлю чайник. Открываю шкаф, достаю синюю чашку. Лена подарила мне ее пять лет назад на пятидесятилетие. Темно-синяя глазурь. Простая форма. Чуть выщербленный край: это я ударила ее о кран в прошлом году, и у нее остался шрам. Теперь я люблю ее еще больше.

Чайник свистит. Я наливаю кипяток. Чай простой, черный, в пакетике. В последние годы я перестала разбираться в сортах.

Сажусь. И впервые за утро тишина.

Без списка дел. Без телевизора. Без телефона. Просто я и чашка.

В этой тишине вдруг слышен голос, который обычно заглушен. Он говорит одну простую вещь.

Что-то не так.

Запомните этот голос.

Это не симптом. Не ипохондрия. Не накручивание себя.

Это первая честная информация о вас, которую вы получили за долгое время.

И с него начинается всё.

Молоко

Через три недели после того светофора было молоко.

Я была в Пятёрочке у дома. Обычный четверг, обычная корзина. Хлеб. Яйца. Лук. Творог. Йогурты. Я подошла к молочному отделу. Знала, что мне нужно взять то самое, в пакете, которое Володя пьет каждое утро. Которое в чай. Которое мама всегда покупала.

И не помню, как это.

Я стою перед стеллажом. Передо мной полка с пакетами. Я знаю, что это оно. Я могу взять любой в руки, и я узнаю. Но слово, слово, которым это называется, его нет.

Я стояла там минут пять.

Брала пакет. Смотрела на этикетку. Читала: молоко 2,5%. Возвращала на полку. Через секунду слово опять исчезало. Брала следующий. Снова читала. Снова исчезало.

Я стояла у молочного отдела и думала: вот оно, доказательство, что я сошла с ума. Не то чтобы я забыла, как зовут дочь. Я забыла, как зовется молоко.

Меня обогнула какая-то пара, парень с девушкой, лет двадцати пяти. Девушка засмеялась чему-то, парень погладил ее по плечу. Они выбирали йогурты, говорили между собой о завтрашних планах. Они жили.

Я стояла.

В какой-то момент во мне что-то лопнуло. Не громко. Тихо. Без шума.

Я бросила пакет.

Пакет упал на пол, лопнул в одном углу, молоко стало вытекать на плитку, медленно расходясь белой лужей. Я оставила корзину с хлебом и творогом прямо на полу у молочного отдела. Прошла мимо кассы, не глядя на кассиршу. Вышла из магазина.

В машине я не плакала. Тряслись руки. Никак не могла вставить ключ в зажигание. Я попыталась раз, два, три. Бросила ключи на сиденье. Положила обе ладони себе на щеки. Сидела.

Кто я?

Эту мысль я тогда не сформулировала. Она прошла во мне как электрический ток, без слов. Я смотрела через лобовое стекло на парковку Пятёрочки, на желтые тележки, на людей с пакетами. Они проходили мимо, зная свою жизнь. Каждый из них знал, кто он, куда идет, как называются вещи.

А я не знала.

Я не знала слова молоко. Я не знала, зачем приехала на эту парковку. Я не знала, кем была вчера, потому что вчерашняя я помнила слово молоко, а сегодня уже нет, и значит, вчерашней меня тоже больше нет.

Через двадцать минут смогла завести машину. Доехала до дома. Володя был на работе. Я разделась в коридоре, прошла на кухню, налила воды и выпила ее всю, стоя у раковины. Потом легла на диван, не раздеваясь. Молоко я так и не купила.

Володя вечером ничего не спросил. Он у меня тихий. Спит на одной стороне кровати тридцать лет, не двигается, не храпит. Утром встает, делает себе чай, не будит. Хороший человек. Удобный.

Я лежала рядом с ним в темноте и думала: я с этим хорошим человеком тридцать лет, и он сейчас не знает, что я лежу рядом с ним и исчезаю, и завтра меня может уже не быть.

Ночь

В ту ночь я не спала.

Я лежала рядом с Володей, смотрела в потолок, и в темноте у меня в груди шла какая-то медленная работа. Что-то поднималось снизу. Из живота. Из старых мест.

В два часа ночи я тихо встала. Прошла на кухню. Не зажгла свет. Только маленький ночник над плитой. Налила воды.

Через двор, в офисном здании на четвертом этаже, горел один прямоугольник света. В нем двигалась женщина. Маленькая, в синем халате, с тряпкой. Она протирала первый подоконник. Я стояла у своего окна с водой и смотрела, как она перешла ко второму. Даже не знала, что у меня под окном тоже идет ночная смена. Я тогда думала, что нет.

И вдруг увидела.

В шкафу за стеклом стояли мои книги. Две тонкие книжки. Сборник рассказов и повесть. Я их купила сама себе после того, как меня перестали печатать. Купила в букинистических, по одной за раз, в течение нескольких лет. Чтобы они были в моем доме. Чтобы я могла, если когда-нибудь захочется, протянуть руку и убедиться, что это было.

В последние годы я их даже не открывала. Не доставала с полки.

Сейчас, в два часа ночи, я подошла к шкафу. Открыла стеклянную дверцу. Взяла самый старый сборник. Молодая гвардия, 1992. Меня тогда напечатали восемнадцатой в коллективной антологии. Я была самая молодая в книжке.

Открыла на своих страницах. Рассказ назывался Лестница. О девочке, которая поднимается домой с гулявшей по двору собакой.

Я прочитала первый абзац.

И не узнала.

Не в смысле не помнила. В смысле — не узнала, что это я написала. Этот стиль. Это дыхание фразы. Эту точность слова. Этот ритм. Это писала другая женщина. Это писала Светлана, которой больше нет.

Я села на пол у шкафа, прямо в темноте, с книжкой в руках. И долго сидела. Час. Может, дольше.

И в этот час я наконец поняла.

Я не устаю. Я не забываю слова. Я не разучилась спать. Это не возраст. Не гормональное. Не что ты хочешь, тебе пятьдесят пять.

Я умираю.

Не физически. Я еще живая. У меня сердце бьется, я могу пройти на кухню, могу налить воды.

Но той, которая писала Лестницу в двадцать три года, больше нет в этом теле.

Она ушла. Тихо. Постепенно. За тридцать лет. По одной утрате за раз: первый брак, измены, развод, маленькая Маша, бессонные ночи, неоплаченные счета, отец умер, я перестала писать, мы переехали, мы перестали ездить в отпуск, я устроилась на постоянную работу, я стала редактировать чужие книги вместо своих, мама заболела, мама умерла, нам удалось выплатить кредит, Маша выросла, мы с Володей перестали разговаривать про важное, прошло еще пять лет, еще пять, и вот я в свои пятьдесят пять сижу на полу у книжного шкафа в два ночи и не узнаю свой первый рассказ.

Я не дожила до своей третьей книги. Я обещала ее папе еще в школе — когда он подарил мне немецкую печатную машинку Erika, тяжелую, с зеленой кареткой. И еще раз — взрослой, когда вышла первая. Думала, напишу ее скоро. Не написала. Я обещала ее себе, той девочке в Литературном институте, которой руководитель семинара сказал: у вас редкий слух. Не написала ее. Я обещала ее — может быть, самое страшное — той женщине, которой я могла бы быть.

Тридцать лет я не была этой женщиной.

И сейчас она умирает во мне. Беззвучно. На полу кухни. В темноте, со старой книжкой в руках.

Если я завтра встану и пойду как раньше, через несколько лет она умрет окончательно. И от меня останется женщина, которая хорошо редактирует чужие тексты. Которая варит ужин Володе. Которая раз в неделю звонит дочери. Которая в шестьдесят пять начнет забывать имена внуков. Которая в семьдесят два, как мама, в одно утро упадет на кухне с инсультом.

Это будет моя смерть, и я ее сейчас выбираю, лежа на этом полу.

Или я встаю.

Не с пола. Со всей этой жизни, которая не моя.

Я не знаю, как встают. Тридцать лет так не делала. Но я хочу попробовать.

Это было мое первое настоящее хотение за десятилетия.

Я хочу. Я хочу хотеть.

Хочу написать ту третью книгу.

Я хочу хотеть жить.

В этом своем пространстве я просидела на кухне до пяти утра. Когда начало светать, поставила сборник обратно в шкаф. Прошла в спальню. Володя спал. Я легла рядом, не раздеваясь, и в шесть сорок семь, когда зазвонил будильник, я проснулась с другим лицом.

Не моложе. Не свежее.

С лицом, у которого есть цель.

Лена и бумажка

В тот же день я позвонила Лене.

Лена — это моя ближайшая подруга и главный редактор моего издательства. Она знала меня студенткой в Литературном. Она видела мой первый сборник, тот самый, в Молодой гвардии. Она была свидетельницей на моей свадьбе с Володей, после того как первый брак рассыпался. Она знала меня во всех версиях, через которые я прошла.

И только ей я могла сейчас сказать:

— Лен, мне нужно с тобой поговорить.

— Что, Светик?

Меня кроме папы никто не называл Светиком. Лена начала так звать меня лет двадцать назад, когда папа умер и я долго плакала у нее на кухне. С тех пор это ее слово. Только ее.

— Можно приду сейчас?

— Жду.

Я приехала. Сидели у нее на кухне. Я ей рассказала. Светофор. Молоко. Ночь на полу у книжного шкафа. И впервые вслух за тридцать лет — что я не написала третью книгу. И что я хочу ее написать. И что я не знаю как.

Лена слушала. Долго. Когда я закончила, она встала, ушла в комнату. Вернулась с маленьким листком бумаги. Положила передо мной.

— Свет, я через это прошла полтора года назад. Помнишь, я тогда сильно болела?

— Помню.

— Я тебе подробно не рассказывала. Не хотела грузить. Свет, я была хуже, чем ты сейчас. Я плакала на работе. У меня прыгало давление. Сон ушел. Все врачи говорили: возраст, гормональное, что ты хочешь, тебе за пятьдесят. А потом мне дали этот номер. И через год я другая. Не моложе. Другая.

Она постучала пальцем по листку.

— Свет, посмотри на меня.

Я посмотрела.

Лена. Лицо без отеков. Глаза ясные. Кожа живая. Я только сейчас, на ее кухне, заметила: за этот год Лена стала другой. У нее внутри что-то горит. Она не тянет жизнь. Она в ней живет.

Лена дала мне маленький листок с именем и номером телефона.

— Хуже не будет, — сказала она.

Я приехала домой. Прошла в спальню, открыла нижний ящик комода. Под бельем, под старым серым шарфом, который мне когда-то подарил папа, лежала толстая зеленая тетрадь в клетку. Сорок восемь листов. Двадцать четыре копейки. Тетрадь Литературного института. Я в ней писала на третьем курсе. Первые двадцать страниц — моим тогдашним почерком, мельче, наклоннее, черными чернилами. На полях — правки красным карандашом, рука Аксёнова. Дальше — пусто.

Я открыла на первой пустой странице. Положила листок Лены туда. Записала рядом одну строку, той же чернильной ручкой, которой когда-то писала Лестницу:

Четырнадцатое ноября. Не пропасть.

Закрыла тетрадь. Положила ее на кухонный стол. Чтобы это было первое, что я увижу утром.

Что я хочу вам сказать

Я не знаю, кто вы.

Может быть, вам эту книгу подарила подруга. Может быть, вы сами купили ее, потому что увидели название и узнали себя. Может быть, она оказалась у вас случайно.

Я не знаю, какой у вас сейчас в жизни светофор. Какое у вас молоко. Какая ночь на полу. У каждой свои.

Я знаю одно.

То, что вы сейчас читаете, я писала год. Год моей жизни ушел на то, чтобы пройти этот путь и собрать его в слова. Это и есть моя третья книга. Та, что я обещала папе тридцать лет назад.

Я не врач. Я литератор-редактор. Я не специалист по гормонам и не знаток функциональной медицины. Я женщина, которая чуть не растворилась. Которой повезло встретить человека, который меня вернул.

А я. Я просто прошла. И теперь передаю вам.

Если у вас есть свои светофоры, свое молоко, свои ночи на полу, я хочу, чтобы вы знали. Это не вы плохая. Это не вы стали ленивой, рассеянной, разлюбили жизнь. С вами что-то происходит. Это можно назвать, и есть путь, по которому можно идти.

Я этот путь покажу. Так, как мне его показали.

И в конце книги вы будете знать примерно столько же, сколько знаю я. Не как врач. Как человек, который прошел.

Это вся моя надежда.

Что вы тоже пройдете.

Поехали.

Глава 1. Палец завис

Самое трудное — не решить. Самое трудное — между решением и первым действием.

Понедельник

Я проснулась раньше будильника.

В шесть тридцать четыре. Лежала в темноте, слушая, как Володя дышит. За окном еще было черно, но я знала, что снег ночью не выпал — в комнате не стало того особенного света, который бывает, когда снег. Значит, наш клен во дворе всё еще стоит голый, с темной корой, как и вчера.

Думала о листке.

Тетрадь лежала на кухонном столе с вечера. Та самая, которую я вчера достала из ящика комода. Внутри, на двадцать первой странице, — листок Лены и одна моя строчка над ним.

Я знала, что они ждут меня на кухне. Знала так же ясно, как знала, что в шесть сорок семь зазвонит будильник.

Я встала. Прошла на кухню, не глядя в зеркало в коридоре. Поставила чайник. Открыла тетрадь на двадцать первой.

Листок был на месте. Имя. Цифры. Лена написала на нем своим круглым почерком, который я знаю с восемнадцати лет. Над листком — моя вчерашняя строчка, той же синей чернильной ручкой, которой я когда-то писала Лестницу:

Четырнадцатое ноября. Не пропасть.

Я смотрела на цифры.

Десять цифр. Я могла бы взять телефон, набрать их за двадцать секунд, и через минуту разговора у меня была бы запись на прием.

Я не взяла телефон.

Налила чай. Села. Смотрела на листок и думала: позвоню после обеда.

В полдень я была на работе. Редактировала ту самую рукопись, которую не могла вспомнить пятого числа. Сейчас уже пятнадцатое. Я читала восемнадцатую страницу и сама себе не верила, что когда-то дошла до сто пятой.

В обеденный перерыв доставала телефон. Открывала номер. Закрывала.

Один раз даже дошла до кнопки вызова. Палец завис.

Я положила телефон на стол экраном вниз. Доела яблоко. Пошла обратно за компьютер.

Вечером, дома, после ужина, я сидела на кухне и думала: утром позвоню.

Вторник

Утром я позвонила Маше.

Не доктору. Маше. Маша — моя дочь, ей двадцать восемь, она живет отдельно, у нее своя жизнь, которую я знаю по рассказам и фотографиям в телефоне. Я не звонила Маше две недели. Это даже для нас много. Обычно я звонила раз в шесть дней.

Маша взяла трубку через четыре гудка.

— Мам?

— Маш, я просто… как ты?

— Нормально. Что-то случилось?

— Нет. Просто хотела услышать.

Пауза.

— Мам, ты странная.

— Я просто соскучилась.

— Ладно. Я тоже. Слушай, можно я тебе перезвоню в обед?

— Да, конечно.

Она не перезвонила. Я не обиделась. Это нормально. У нее работа. У нее мужчина, которого я еще не видела. У нее свое.

Я положила телефон на кухонный стол и долго на него смотрела.

Я позвонила Маше вместо того, чтобы позвонить по листку. Это я поняла где-то в районе обеда. То, что я тянула. Что нашла способ потратить телефонный звонок, не потратив его так, как надо.

Это было первое маленькое осознание, что со мной происходит что-то, чего я раньше не делала.

Раньше, если я что-то решала, я делала. У меня была репутация — Светка как танк. Если Светка сказала, что в субботу делаем шашлык, значит, в субботу будет шашлык, и без вариантов.

А тут я решила в понедельник. Но во вторник звоню дочери. А в тетради на двадцать первой странице лежит листок, который я опять не достала.

Володя вечером посмотрел на меня поверх газеты.

— Свет, ты ничего?

— Ничего.

Он подержал на мне взгляд секунды три и снова уткнулся в газету. Володя так делает. Никогда не настаивает. Никогда не ловит меня на слове. Иногда это удобно. Сегодня — нет.

Я хотела, чтобы он меня дожал. Чтобы сказал: Свет, ты вчера была бледная, что у тебя? Чтобы заставил меня говорить. Тогда у меня был бы повод сказать вслух, что я записываюсь на прием, и я бы уже не могла не записаться.

Но он не дожал. Он у меня не для этого.

Среда

В среду я начала писать эсэмэс.

Стояла на работе в коридоре у окна, в обеденный. Снаружи моросило. Я набирала:

Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Лена дала мне ваш номер.

Стерла.

Здравствуйте, я по рекомендации.

Стерла.

Здравствуйте.

Стерла даже это.

Я стояла и думала: чего я боюсь?

Не его. Я ведь его даже не видела. Я боюсь не доктора. Боюсь чего-то другого, что включится после того, как я нажму отправить.

Я честно постояла там с этим вопросом. Минуты три.

И поняла.

Если он окажется настоящим — мне придется меняться.

Тридцать лет я устроена так, как устроена. Света-танк. Свет, которая разберется. Светлана, которая редактирует чужие книги и носит чужие беды. Света, которая засыпает с трудом, просыпается с трудом, утром не смотрит в зеркало. Это всё я. Это моя форма. По этой форме меня узнают на работе, дома, в магазине у дома, в подъезде.

Если я начну выздоравливать — кем я буду?

Я не пугалась этой мысли. Я ее просто увидела. Как видишь в темноте мебель, на которую сейчас наткнешься.

Я подумала: а что, если я не хочу выздоравливать. Что, если мне в этой усталости удобно. Удобно не хотеть и не писать книгу, которую обещала папе. Удобно не разговаривать с Володей про важное и говорить себе, что просто возраст. Удобно.

Я стерла черновик сообщения окончательно. Положила телефон в карман пальто. Вернулась за рабочий стол.

Вечером я открыла тетрадь. Посмотрела на листок, на двадцать первой странице, со своим именем и десятью цифрами.

И не позвонила.

Закрыла тетрадь. Положила ее на тот же кухонный стол, где она была всё утро. Я знала, что завтра утром снова ее открою. И послезавтра. Так, как ребенок открывает крышку коробки, в которой что-то страшное, — каждое утро по разу, чтобы убедиться, что страшное еще там.

Четверг

В четверг утром я открыла тетрадь не сразу.

Сначала постояла у плиты, пока закипал чайник. Посмотрела в окно — клен всё стоял. Володя ушел на работу полчаса назад. В квартире была тишина, какая бывает в восьмом часу зимнего утра, когда отопление уже работает, и слышно, как тикают трубы.

Я взяла тетрадь со стола. Села с ней на пол у окна. Не на кухонный стул, не за стол. На пол.

Положила тетрадь на колени.

Открыла на первой странице.

Мой почерк, тогдашний, — мельче, наклоннее. Черные чернила. Это было начало моего рассказа Лестница, который потом попал в Молодую гвардию. Я смотрела на эти строчки и не узнавала их. Не в смысле «не помнила» — нет, я помнила. В смысле что та девочка, которая писала эти строчки наклонным почерком на третьем курсе, тридцать лет назад, — это была другая женщина.

Семинар Аксёнова. Точнее — семинар при кафедре, который вел его ученик. На полях моей страницы — правки красным карандашом. Слишком, написано на одном месте. Хорошо, написано на другом. Это была рука Аксёнова — ее все узнавали по толстому красному.

Я листала. Дошла до того места, где записи обрывались.

Дальше — пустые страницы.

Я держала тетрадь в руках на коленях. За окном проехал троллейбус. Внизу у клена женщина выгуливала собаку — я узнала ее, это была наша соседка с пятого, у нее рыжий кокер.

Подумала: я тридцать лет не открывала эту тетрадь. До вчерашнего вечера.

Я подумала, что тридцать лет жила, не зная, что у меня дома, под бельем, лежат пустые страницы, которые я когда-то обещала заполнить.

Перелистнула на двадцать вторую страницу. Двадцать первую я не трогала — там лежал листок Лены.

Достала с подоконника шариковую ручку, синюю, которой обычно подписываю Володины квитанции.

И написала:

Сегодня четверг. У меня в этой тетради уже четыре дня лежит листок с телефоном врача, и я не могу набрать номер. Я не знаю почему. Записываю это, чтобы посмотреть, что я напишу.

Перечитала.

Это были первые слова, которые я написала от себя за тридцать лет. Не редактирование чужого. Не рабочая переписка. Не подпись на квитанции. Свои слова о себе.

Я смотрела на них и узнавала почерк. Тот же наклон, как на странице двадцать. Только рука дрожала чуть сильнее.

Закрыла тетрадь. Положила ее на тот же кухонный стол, рядом с банкой кофе.

Никому не сказала.

Пятница

В пятницу я опять не позвонила.

Утром открыла тетрадь. Листок лежал на двадцать первой странице, на том же месте, что и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг.

Посмотрела на него и подумала: я веду себя как девочка, которая написала самой себе записку не забыть и теперь хочет эту записку выкинуть.

И именно в этот момент позвонила Лена.

В семь сорок утра. Я еще была в халате. Стояла на кухне с чашкой.

— Светик, ты позвонила?

Я молчала.

— Свет?..

— Лен, я…

— Ты помнишь, что у тебя на тумбочке листок?

Не на тумбочке. В тетради на кухонном столе. Но я не стала поправлять.

— Помню.

— И?

— Лен, я не могу.

Лена молчала на той стороне. Я слышала, как у нее на кухне тоже свистит чайник. Лена всегда пила утром чай в шесть пятьдесят, я это помню с молодости.

— Я тебе сейчас одну вещь скажу и положу трубку. Хорошо?

— Хорошо.

— Полтора года назад я три месяца не могла набрать этот же номер. Сидела с тем же листком и не звонила. Я знаю, что с тобой сейчас.

— И что со мной?

— Кажется, где-то в глубине ощущений, что если ты позвонишь, то предашь себя.

Я не ответила.

— А ты не предашь. Ты, наоборот, перестанешь себя предавать. Звони, Свет. Хуже не будет.

Положила трубку.

Я стояла с телефоном в руке. На кухонном столе остывала чашка. В коридоре в зеркале — я знала не глядя — стояла женщина в халате, которой пятьдесят пять, и она тридцать лет себя предавала.

Я набрала номер. Длинные гудки. Один. Второй. Третий.

— Алло.

Женский голос. Не молодой. Спокойный.

— Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Мне ваш номер дала Елена…

— Светлана, да. Лена нас предупредила.

Я не ожидала. Не знала, что Лена позвонила раньше. Что меня уже ждали.

— Светлана, мы можем записать вас на прием. Доктор принимает женщин по средам и пятницам. Ближайшее окно — через две недели, в среду, в одиннадцать утра. Вам подходит?

— Подходит.

— Записываю.

Она задала еще несколько вопросов. Фамилия. Дата рождения. Принимаю ли я постоянные препараты. Сдавала ли в последний год анализы. Я отвечала, как во сне.

— До приема я вам пришлю список того, что нужно сдать заранее, и анкету. Заполните, пожалуйста, не торопясь, лучше за несколько вечеров. Это важно.

— Хорошо.

— До среды.

Она положила трубку.

Я стояла на кухне с телефоном в руке. Чашка остыла окончательно. В коридоре было тихо.

Я записалась.

Через две недели, в среду, в одиннадцать утра.

Я повернулась к тетради на столе. Открыла на двадцать второй странице — рядом с моей вчерашней записью.

Написала:

Пятница. Я позвонила. Записали через две недели. Меня уже ждали — Лена позвонила раньше. Не знаю, что сейчас со мной происходит, но что-то происходит. Записываю, чтобы это где-то было.

Закрыла тетрадь.

Оставила ее на столе. На видном месте.

Так она и лежала теперь на видном месте уже шестой день. И я знала, что обратно в комод я ее больше не положу.

Тетрадь под бельем — это привычка прятать. Тетрадь на столе — это что-то другое, для чего у меня пока не было названия.

Суббота и воскресенье

Эти два дня я ничего не делала. Никуда не звонила. Тетрадь не открывала.

В субботу мы с Володей ездили на дачу. Закрывали воду на зиму. Он привинчивал что-то в подвале. Нервничал, потому что не сразу получилось. Я мела крыльцо. На крыльце лежали последние листья этого года — кленовые, березовые, один большой тополевый.

Мела я медленно. Раньше управилась бы за пять минут и пошла дальше. Сейчас — двадцать. Я разглядывала каждый листок. Кленовый рыжий с прожилками. Березовый желтый, почти прозрачный. Один лист тополя — он был такой большой, что я остановилась и подержала его на ладони.

Володя в какой-то момент вышел из подвала. Посмотрел на меня. Я стояла с листом тополя в руке.

— Свет?

— Я мету.

— Я вижу, что ты метешь.

Он подошел. Постоял рядом. Тоже посмотрел на лист.

— Хороший лист, — сказал.

— Хороший.

Мы постояли так молча несколько секунд. Потом он пошел обратно в подвал. Я положила лист на ступеньку — не выкинула — и стала мести дальше.

В воскресенье вечером я открыла тетрадь на столе. Написала одну строчку:

Через десять дней я увижу человека, который должен меня вернуть. Я не знаю, что я ему скажу. Даже не знаю, кого он там увидит.

Закрыла.

Через четыре дня надо было сдавать анализы. Список пришел по электронной почте в субботу днем — длинный, на две страницы. Я его распечатала на работе и положила в ту же тетрадь, между страницами.

Тетрадь стала тяжелее.

Я думала: вот так начинается. Не с приема. Не с врача. С тетради на подоконнике и листа тополя на ступеньке. С двух слов помоги мне, сказанных в пустую машину три недели назад.

С чего-то очень маленького, что наконец никто не должен был решать за меня.

С моей первой частной собственности на свою жизнь.

Глава 2. Две недели до

Люди как реки: вода во всех одинаковая, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая.

Лев Толстой

Первая неделя. Тело отпускает

В понедельник, через три дня после звонка, я проснулась хуже, чем обычно.

За окном падал мокрый снег — первый в этом году. Я смотрела через стекло, как он садится на ветви клена во дворе и тает, не задерживаясь. Снег еще не настоящий, дерево еще не покрыто.

Это меня удивило. Я думала, что после того, как записалась, мне станет легче. Что я выдохну. Что внутри у меня что-то отпустит.

Не отпустило. Наоборот.

В голове был туман плотнее, чем на прошлой неделе. Я не могла вспомнить, какое сегодня число. Открыла телефон — двадцать второе. Двадцать второе ноября. До приема две недели.

Я встала. Прошла на кухню. Поставила чайник. И, наливая воду в чайник, пролила. Просто пронесла мимо. Вода полилась на плиту, потом на пол. Я смотрела, как она течет, и не двигалась.

Не потому, что мне было всё равно. А потому, что между увидела и вытерла у меня в голове образовалась пауза, которой раньше не было.

Я вытерла пол. На полу остались разводы.

На работе в полдень я ошиблась в редактуре. Серьезно. В романе, который вела. Пропустила несостыковку, на которой раньше бы споткнулась сразу: в третьей главе героиня сидит беременная на восьмом месяце, в главе пятой ребенку уже три года, а между ними по тексту прошло всего шесть недель.

Я читала эту пятую главу. Я ее редактировала. Я ее прочла и не заметила, что в ней ребенку три года.

Поймала только корректор, через два дня. Прислала вопрос в письме, очень вежливо: Светлана Николаевна, может быть, я что-то не так понимаю, но…

Я сидела за столом и смотрела на ее письмо. И впервые за тридцать лет работы редактором подумала: так я скоро разучусь это делать.

Это было не больно. А намного хуже. Это было спокойно.

Спокойствие, с которым тело принимает, что у него кончается срок.

Я написала корректору: спасибо, что заметили. Поправлю сегодня. Положила телефон. И вот в этот момент впервые поняла одну вещь, которую раньше не понимала.

Я была уверена, что я тянула с записью, потому что во мне сопротивлялись усталость, лень, страх. А оказалось, что тянула меня сама болезнь. Болезнь не хочет, чтобы ее увидели. Болезнь хочет, чтобы ее называли возрастом и гормональным. Моя болезнь хочет, чтобы я продолжала жить как живу.

И как только в пятницу я позвонила, болезнь поняла, что ее скоро увидят. И стала громче. Чтобы напугать. Чтобы я отменила прием.

Я открыла телефон. Посмотрела на запись в календаре. Среда, 11:00. Доктор.

Не отменила.

Вечером дома я открыла тетрадь на столе и написала:

Понедельник. Я разлила воду на плиту. Пропустила беременность в редактуре. Тело отпустило, как только я согласилась, что им займутся. Оно как будто специально показывает мне, что было всё это время, но я не видела.

Во вторник пришла анкета.

Она пришла на электронную почту — большой файл, двенадцать страниц мелкого шрифта, в формате pdf. От той женщины, которая записывала меня в пятницу. Светлана, пожалуйста, заполните до приема. Лучше не за один вечер. Если будут трудные вопросы — пропустите и вернитесь.

Я распечатала ее в обед на работе, спрятала в папку. Принесла домой. Положила на кухонный стол.

Двенадцать страниц.

Я смотрела на первую страницу. Думала: двенадцать страниц анкеты для одного приема. Раньше у меня все анкеты были на полстраницы у терапевта: рост, вес, перенесенные болезни, прививки, вредные привычки, аллергии.

Открыла первую страницу.

Опишите, пожалуйста, что вас сейчас беспокоит. Своими словами. Не медицинскими терминами. Так, как вы говорите об этом дома или подруге.

Я сидела перед белым полем.

Своими словами. Что меня беспокоит. Своими словами.

Тридцать лет я описывала своими словами чужие книги. Но при этом никогда не описывала своими словами себя.

Я взяла ручку. Написала первое слово: усталость.

Поставила точку.

Подумала.

Зачеркнула. Написала: не усталость.

Поставила точку.

Поняла, что я уже разговариваю с этой бумагой.

Через час у меня на этой странице было исписано полстраницы. Не списком. Целым абзацем. О том, как я не знаю, кем я была в двадцать пять, и как я перестала писать, и про молоко в Пятёрочке, и про маму, про то, что я не уверена, что Володя меня сейчас любит, также про то, что я не уверена,