ГЛАВА I. ДЕТСТВО — ПЕРВОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
Когда я пытаюсь вспомнить своё детство, в голове возникает странная, беспокойная картина: тёмные комнаты, длинные тени на стенах и холодная, вымершая тишина. Никто не кричал, не жаловался, не плакал — а если и плакали, то где-то внутри, беззвучно. Мой отец не был алкоголиком; он был умным, ухоженным человеком, о котором говорили «воспитанный» или «солидный». Но под этой внешней оболочкой скрывался тотальный холод и отсутствие сострадания. Присутствие его было жёстким и давило на всех вокруг — включая меня, маленького мальчика, который лишь начинал познавать этот мир. Моя мать, казалось, вовсе не жила в нашем доме, а существовала в каком-то параллельном пространстве, куда не проникали ни мои чувства, ни страх перед отцом.
Отец всегда умел подавать себя: безупречно выглаженная рубашка, аккуратно уложенные назад волосы, спокойный, уверенный взгяд. На людях он был приятен, мил, называл меня «мой мальчик» и похлопывал по плечу, словно изображая идеального отца. Но когда гости уходили, в доме начиналась другая жизнь. Казалось, он всё время пытался проверить, насколько глубоко может внедрить в нас свою волю. Любое моё слово, жест или даже мимолётный взгляд должны были соответствовать его представлениям о порядке и правильности. Если я вдруг позволял себе отвести глаза, сказать что-то неподобающе громко или задать ему «неуместный» вопрос — в отцовском взгляде тут же вспыхивала ледяная досада, и он без лишней эмоциональности разъяснял, как я ошибся.
Вечерами, когда мы оставались втроём — отец, мать и я — в гостиной воцарялась такая тишина, что было слышно, как часовая стрелка с сухим тиканьем отсчитывает каждую секунду. Отец мог разложить перед собой бумаги и, поглядывая на меня поверх листов, внезапно задать вопрос: «А почему ты так смотришь?» И неважно, что я не смотрел никак особенно — для него любое выражение лица становилось поводом уличить меня в «неправильном» поведении. Порой он заводил надменно-«учебные» монологи о том, как важно управлять эмоциями, не давать волю чувствам и подчинять окружающих своей логике. Он говорил о жизни как о войне умов, где нет места слабости.
Я не понимал тогда всей сути его слов, но чувствовал нарастающий страх. И этот страх был не перед криком или физической расправой — отец почти не повышал голоса и уж тем более не поднимал руку. Куда страшнее была его способность одним-единственным холодным замечанием заставить меня застыть от ужаса. Иногда мне казалось, что он видит меня насквозь, замечая каждую деталь моих чувств, но не испытывая при этом никакого сострадания. Его бесстрастное присутствие убивало во мне детскую спонтанность, заставляя постоянно напряжённо следить за своими словами и движениями.
Мне было шесть, когда я впервые понял, что моя мать — не «пространство безопасности», а лишь ещё один заложник его воли. Она всегда соглашалась с ним, всегда поддакивала на его замечания, никогда не защищала меня, она знала — любое сопротивление бессмысленно. В её глазах жила глубокая безысходная тоска, и за этим взглядом я чувствовал: она глубоко подавлена, почти выжжена изнутри. Когда я начинал плакать или пытался приласкаться к ней, она отвечала не злобой, но пустотой. Отстраняла меня лёгким движением руки, словно говоря: «Отстань… Всё равно не поможет». Я часто думал: «Почему мать не обнимет меня, не успокоит?» Но если однажды и пробовал задать такой вопрос вслух, то натыкался на её неподвижный, безучастный взгляд и молчание, громче крика.
Таково было мо
