Читать бесплатно онлайн книгу  По жребию

автор Фёдор Тютчев

(Из былых времен кавалерийского училища)

К подъезду невзрачной провинциальной гостиницы, носившей название «Центральной», лихо подкатила дребезжавшая пролетка.

Было уже на полночь. На улице царили мертвая тишина и мрак, с которым слабо боролись сиротливо расставленные друг от друга подслеповатые фонари.

Кое-где сквозь щели запертых ставен прорывалась узкая полоска бледного света от лампад, зажженных богомольной рукой перед фамильными купеческими и стародворянскими киотами.

Издали этот неясный, робкий свет казался как бы повисшим в воздухе, придавая улице с ее погруженными во мрак и тишину деревянными домами патриархальный вид.

В госпитале все спало, и в обоих этажах было тихо, как в могиле, только за одной из дверей крайнего номера слышались глухие голоса. Прислушавшись к ним, улан сильным толчком руки распахнул дверь и очутился в просторной комнате в три окна, обставленной так, как обставляют в провинциальных гостиницах «наилучшие номера».

Обшарпанная бархатная мебель, зеркало в полинялой позолоченной рамке, древний ковер на полу и высокие ширмы, отгораживающие целый угол, со спрятанными за ними двумя широкими неуклюжими кроватями.

Посередине комнаты у стола, придвинутого к дивану, в густых облаках табачного дыма сидела целая компания — три юнкера и две молодые, пестро одетые девицы.

Один из юнкеров был улан, остальные двое гусары. Компания, очевидно, только недавно окончила ужинать. Весь стол был заставлен тарелками, судками, пустыми бутылками и всякой посудой. Повсюду виднелись груды пепла и папиросных окурков.

Увидя вошедшего, все три юнкера радостно и в один голос крикнули:

— Панфилыч, друг, ты ли это? Откуда?

— Здравствуйте, господа, здравствуйте, — в свою очередь, весело приветствовал улан, крепко пожимая протянутые руки, — как живете-можете? А это у вас что за птички? — прищурился он на девиц, — хорошенькие, канашки; ну, здравствуйте, будем знакомы, — протянул он им свою широкую загорелую ладонь, — юнкер Панфилов, а зовут Петр Николаевич. А вас как?

При этом вопросе обе девицы почему-то фыркнули, сдерживая душивший их смех, пропищали почти в один голос: «Оля», «Дуня».

— Да бгось ты их к чегту, — картавя и хрипя, обратился к Панфилову один из юнкеров, гусар, — поговоги лучше со мной, сколько вгемени не видались.

— Давненько, Глазунок, давненько, — добродушно посмеиваясь, отвечал гусару Панфилов и крепко хлопнул его по колену.

— А ну тебя к чегту, ведь больно, у тебя лапы-то, как безмен, — притворно рассердился Глазунков, отталкивая руку товарища, — вишь, медведь.

— Не сердись, Глазунок, это я любя, от радости, что снова увиделись, — засмеялся Панфилов. — Давай поцелуемся.

— Не жена я тебе, чтобы с тобой целоваться, — огрызнулся Глазунков, — вот пей лучше.

Сказав это, Глазунков придвинул Панфилову бутылку с коньяком и стакан. Тот налил и залпом выпил.

— Здорово! — крикнул он и, обратясь к двум другим юнкерам, спросил: — Ну, а вы, господа, как?

— Да как видишь, — ответил один из них, среднего роста красивый шатен с голубыми большими глазами и серьезным задумчивым лицом, одетый в щегольскую уланскую форму, — приехали держать экзамен в училище.

— А не провалимся? — полушутя спросил Панфилов, скользнув взглядом по лицам товарищей. — Ты как, Малоземцев, надеешься? — обернулся он к высокому худощавому гусару, совершенно лысому, с длинным бледным лицом, напоминавшим своей заостренной челюстью и язвительной улыбкой физиономию Мефистофеля.

— А ты? — вместо ответа, в свою очередь спросил Малоземцев.

— Я? Да и сам не знаю, — беззаботным тоном отвечал Панфилов, — иногда кажется, что выдержу, иногда — нет.

— Выдегжим, не бойся, — самоуверенно прохрипел Глазунков, — а не выдегжим, все равно пгимут.

— Ты так думаешь? — прищурился Панфилов. — Ну, дай Бог. За твое здоровье, в таком случае, — прибавил он, дружелюбно подмигивая глазом и опорожняя второй стакан.

Пока юнкера обменивались между собой дружескими короткими фразами, обе девушки пристальным взглядом рассматривали Панфилова. Он им обеим сразу и чрезвычайно понравился. Высокого роста, широкоплечий, стройный и мускулистый, он выглядел настоящим богатырем. Неправильные крупные черты скуластого лица скрашивались большими серыми, всегда смеющимися глазами и выражением добродушной веселости, никогда не покидавшим Панфилова. Белокурые волосы были гладко подстрижены, а небольшие рыжеватые усы зачесаны по-улански, пучком вверх.

Рядом с ним Глазунков выглядел каким-то гномом. Небольшого роста, плотный, с круглыми плечами, немного сутуловатый, с щетинистыми, черными, как смоль, бакенбардами, начинавшимися почти у самых глаз и затем рассыпавшимися веером по плечам, Глазунков являл из себя тип гусара старых времен. От частых кутежей лицо его, и в особенности нос, приобрел багрово-синеватый оттенок, а белки черных выпученных глаз были покрыты мелкими кровавыми жилками. Он хрипел и поминутно чертыхался, стараясь придать лицу ухарски-свирепое выражение. Одет он был щеголевато, в темно-синюю венгерку, расписанную желтыми шнурками, на груди белелся Георгиевский крест рядом с черным румынским и темно-бронзовой медалью за турецкий поход.

Такие же кресты и медали были надеты и у остальных трех юнкеров, причем у Панфилова впереди серебряного красовался еще и золотой Георгиевский 2-й степени.

— Вот, господа, опять мы все вместе, — говорил Панфилов, весело поглядывая на товарищей, — подумать только, как время-то идет, давно ли, кажется, война была. Помните… хорошее время, что ни говори.

— Не дугное, — прохрипел Глазунков, — особенно как назад шли, в Яссах, помнишь… гумыночки, ах, чегт, повегишь ли, до сих пор снятся.

— Ну, как назад-то шли, не особенно было хорошо, — усмехнулся Панфилов. — По-моему, лучше было, когда вперед шли, не правда ли, Федюшин?

Красавец-улан слегка прищурил свои голубые глаза, но ничего не отвечал.

— А по-моему, — холодным презрительным тоном произнес Малоземцев, — один черт, что туда, что оттуда, что Яссы, что Букарест.

— Яссы и Букарест, пожалуй, один черт, — согласился Панфилов, — да я-то не о том говорю… Ты вот что скажи, — пошел ли бы ты опять на войну?

— Пошел бы, — кивнул головой Малоземцев.

— И я бы пошел, — подтвердил Федюшин.

— А я бы не пошел, — раздраженно захрипел Глазунков, — я на двух войнах был, будет с меня, насмотгелся… сколько гогя, кгови, слез-то сколько… вспомнить стганно… особенно сегбскую войну… Помню, ганили меня под Алексинацем, не сильно, так, оцагапало, поехал я на пегевязочный, глянул, да назад дгал, — думал, в ад попал: стоны, кгики, гев… один плачет, дгугой бгедит, тгетий умигает, гядом с живыми мегтвецы, зубы оскалены, глаза закатились, лица пегекошены… Ух!

Глазунков закрыл глаза и потряс головой. Панфилов серьезно взглянул на него.

— Ну, брат, не все перевязочные пункты вспоминай. А ты вспомни, как мы десятого августа у турок Теницу брали… любо-дорого. — Глаза Панфилова вспыхнули. — А бой за Нуматовский редут… ад, настоящий ад… дым… грохот… турки лезут… ползут… точно тучи надвигаются, а мы стоим локоть к локтю и жарим залпами, среди дыма знамена развиваются… пушки чернеют… Кругом падают раненые, убитые, а тебе и горюшка мало… страха никакого, только и думаешь о том, чтобы отстоять редут. Чувствуешь, что сзади тебя целая армия… целая страна… жены, дети, и понимаешь, что ты грудью своею загородил от них красные фрески. Собьют тебя, возьмут редут, и снова польется кровь детей и женщин, забушуют пожары по мирным селам. А как турки, наконец, не выдержали и после последней атаки пошли наутек… какая была радость! В эту минуту все забылось, и усталость, и жажда, и голод… Помнишь, как мы кричали «ура», когда Черняев прискакал к нам и поздравил с победой, помнишь, Глазунков?

— Помню, бгат, помню, — отозвался Глазунков, — хогошее дело. А сколько наших гусских полегло тогда?! Ведь добговольцы главным обгазом, а отстояли гедут.

— Ну, не скажи, сербская артиллерия молодцом действовала, если б не она, мы одни ничего не поделали бы.

— Вы, значит, — спросил Федюшин, — всю войну вместе пробыли?

— С начала до конца, — отвечал Панфилов. — Мы с Глазунковым вместе в одной гимназии учились, вместе и в добровольцы ушли, вместе к Черняеву явились, и обоих нас в один батальон назначили… Только мы рядовыми всего неделю пробыли, не больше. Перед Алексинацким боем нас уже в офицеры произвели в том же батальоне… под Дьюнишем обоих нас ранили, обоим Такова дали и Черногорские кресты… Словом, все вместе, не правда ли, Глазынька?

— Вегно, — кивнул тот головой, — вот только когда наши войска в Кишинев пгишли, мы с тобой гасстались, я в гусагы пошел, а ты в уланы…

— И в разные дивизии, — подхватил Панфилов, — вот что было особенно досадно. Расстались мы тогда с Глазынькой и до самого Сан-Стефана не виделись… Я не знал, жив ли он. Случайно встретились, обрадовался он мне тогда — страсть как, чуть не задушил… помнишь, Глазынька?

— Помню, чегт, — прохрипел тот, — а ты, скажешь, не обгадовался? Небось, тоже гад был, как пудель.

— А что, — вмешался Федюшин, — Глазынька наш и тогда такой пьяница был, как теперь?

— А разве он пьяница? — улыбнулся Панфилов.

— А ты думаешь, нет? Ты вот послушай-ка, какая с ним на днях история вышла, умрешь с хохоту.

— А что такое, расскажи, — заинтересовался Панфилов.

— Глупости все, — недовольным тоном перебил Глазунков, — скомогошествуют, как дети.

— А ты не мешай. Ну, слушай, Панфилыч. На прошлой неделе собралась тут компания в кондитерской Шмидвейса. Пили, разумеется, и пришло кому-то в голову поспорить с Глазунковым, что он, если ему завяжут глаза, не угадает и десяти напитков на вкус. Глазынька сейчас пари — на дюжину шампанского. Отлично, завязали ему глаза, выставили десять рюмок, налили всякой дряни, — пей. Выпил он первую — угадал, вторую — тоже и т. д. Дошел до десятой. Выпил — задумался — что — грит — за черт, не могу угадать… что это такое было… должно, никогда не пил. — Ладно, говорят ему на это, — ставь полдюжины. — Налили. Выпил Глазынька. Поморщился, вздохнул. — Нет, говорит, не могу угадать. Должно быть, и в самом деле никогда не пил. — Ну, тут все в хохот. Оказывается, в рюмке чистая вода была. Как узнал Глазынька, рассердился: — Что я, — кричит, — господа, лошадь, что ли, чтобы воду пить, почем я могу знать, какой у нее вкус.

Панфилов захохотал. Глядя на него, расхохотались и обе девицы. От смеха у них даже слезы на глазах выступили.

— Что вас-то, пигалицы, газбигает, — сурово-добродушным тоном буркнул на них Глазунков, — ишь, хохочут, оглашенные. Пили бы лучше, а то стаканы гассохлись.

— Значит, господа, вы здесь давно, — спросил Панфилов. — Кстати, Вудберг приехал?

— Кто такой Вудберг, — осведомился Федюшин, — какого полка?

— Нашей дивизии, — ответил Панфилов, — однобригадник, драгун, нам с Глазунковым, кроме того, товарищ по гимназии.

— Какой там товагищ, — угрюмо вставил Глазунков, — двумя классами младше… мы из четвегтого в Сегбию пошли, а он только в тгетий пегешел.

— А ты, кажется, Глазынька, — усмехнулся Панфилов, — все по-прежнему его не любишь.

— Жида-то твоего? Газумеется, не люблю.

— А разве Вудберг жид? — удивился Федюшин. — Как же он может в юнкерское училище поступать?

— Да слушайте вы его, — с досадой возразил Панфилов, — Глазынька врет, со зла врет. Вудберг вовсе не жид, а русский, столбовой дворянин, Масальский.

— Почему он Вудберг, а не Масальский?

— Тут, брат, целый роман. Мать Вудберга влюбилась в Масальского, когда тот еще был женат, и сбежала к нему от своего отца, известного банкира, жида Вудберга, приняла православие и жила с Масальским за границей пять или шесть лет, пока не умерла жена Масальского, — тогда она