ГЛАВА ПЕРВАЯ
Не та кнопка
Если честно, этот день начался отвратительно.
Я проснулась в шесть утра от того, что Даниил переставлял на кухне кастрюли — он всегда так делал, когда злился, но не хотел говорить об этом вслух. Глухой металлический лязг, потом ещё один. Я лежала и считала удары, глядя в белый потолок нашей квартиры на Сретенке. Пять ударов. Значит, сильно злится.
Мы поссорились накануне вечером — из-за ерунды, как всегда. Я сказала, что устала от его друзей, которые приходят каждую пятницу и занимают всю гостиную до полуночи. Он сказал, что я стала занудой. Я сказала что-то в ответ, уже не помню что. Потом мы оба замолчали и разошлись по разным углам нашей трёхкомнатной квартиры, которая внезапно стала казаться очень маленькой.
Семь лет вместе. Два из них — в этой квартире. Иногда я думала: почему семь лет, а не семнадцать или семьдесят? Что изменилось? И не могла ответить. Просто в какой-то момент мы перестали быть друг для друга новыми. Стали привычными, как любимый свитер — удобными, мягкими, немного вытянутыми на локтях.
Я встала, умылась, выпила кофе стоя у окна — Даниил к тому времени ушёл на пробежку, и квартира снова стала моей. За стеклом просыпалась Сретенка: первые прохожие, первые машины, голуби на карнизе напротив. Москва по утрам всегда немного другая — тише, честнее, без своего обычного столичного снобизма.
Я оделась и поехала на работу.
* * *
Я работаю редактором в небольшом издательстве — не в том громком, которое все знают, а в камерном, которое выпускает хорошие книги небольшими тиражами. Мы сидим в старом особняке в Замоскворечье, где зимой в углах стоит холод, а летом пахнет нагретым деревом и бумагой. Я люблю это место. Наверное, это единственное место в Москве, где я чувствую себя по-настоящему на месте.
В то утро у меня была назначена встреча с автором — Геннадием Павловичем Смирновым, семидесятилетним профессором, который написал мемуары о советском театре. Рукопись была хорошей, но длинной, и мне предстояло объяснить ему, что треть надо сократить. Геннадий Павлович был человеком гордым, и я заранее готовилась к долгому и мучительному разговору.
Встреча прошла именно так, как я и ожидала. Два часа. Чай, который я выпила трижды. Мягкие возражения с моей стороны, негромкое, но твёрдое несогласие с его. В итоге мы пришли к компромиссу — убираем две главы целиком, остальное оставляем. Геннадий Павлович пожал мне руку с видом человека, проигравшего сражение, но не войну, и ушёл.
Я выдохнула. Посмотрела на часы. Половина второго — обед.
Наши ходят обедать в кафе за углом, но я не была в настроении для коллективного похода. Поэтому накинула пальто, взяла сумку и вышла одна — просто пройтись, купить что-нибудь на вынос, подышать.
Апрельская Москва была в тот день особенно красивой. Знаешь, есть такие дни в начале весны, когда солнце уже тёплое, а воздух ещё свежий, и всё вокруг кажется немного нереальным — слишком чистым, слишком ярким? Вот именно такой день. Я шла по Большой Ордынке, подставив лицо солнцу, и думала, что, может быть, жизнь не так уж плоха. Что с Даниилом помиримся. Что всё наладится.
Оптимизм длился ровно до момента, когда пошёл дождь.
Он начался внезапно — без предупреждения, без туч на горизонте, просто из ниоткуда. Сначала редкие капли, потом через минуту — стена воды. Я юркнула под козырёк ближайшего подъезда, прижавшись к двери, которая неожиданно под
