Читать бесплатно онлайн книгу  Костровые рассказы

автор Зигфрид фон Бабенберг

Оглавление

Предисловие к изданию

«Книга не терпит суеты, как и правда. Она приходит тогда, когда для неё созревают сердца».

Дорогой читатель!

Ты держишь в руках книгу. Это — голос станицы Костромской, тот самый, что слышат лишь по ночам старые кирпичные стены да соловьи над Кубанью-рекой. Мы долго шли к этому изданию — почти семьдесят лет. Оно складывалось из писем, обрывков дневников, случайно уцелевших фотографий и, главное, — из людской памяти, которая, как чернозём, хранит и горечь, и щедрость, и надежду.

В этой повести всё — правда. Вымыслом тут служат разве что имена некоторых живых людей, чтобы не смущать их скромность, да дорожные встречи, которые могла придумать только сама жизнь, потому что она выдумщица похлеще любого писателя.

Здесь вы встретите и доктора-краеведа с неизменной фуражкой и острым словцом, и старого шахтёра, который на склоне лет пишет о Сибири как о неразделённой любви, и атамана, чья рука привыкла и к боевой шашке, и к миротворческому пожатию. Увидите адыгскую хранительницу преданий, пришедшую на рассвете с серебряными подвесками и мудростью древнего рода. И конечно — хозяина этого дома, который надел прадедов папах, чтобы выпрямиться во весь рост.

Некоторые спросят: «Зачем ворошить прошлое?» Мы ответим казачьей пословицей: «Кто не помнит корня — засохнет, как былинка в степи». Мы не судить пришли. Мы — понять. И простить там, где прощение не унижает, а возвышает.

Особую благодарность мы приносим Светлане Андреевне — дочери того самого редактора Андрея Нестеренко, которая через полвека привезла нам чемодан с правдой из Нальчика. И Антонине Григорьевне, чей отец оставил покаянную тетрадь — как предупреждение всем, кто ставит свою шкуру выше народной судьбы.

Этот альманах вышел на средства станичного схода. Его печатали не спеша, с душой, пахнущей типографской краской и домашним хлебом. А значит — он не казённый. Он — свой.

Читай, земляк и путник. Смейся там, где смешно, плачь там, где больно, а дойдёшь до последней страницы — оглянись на свой дом. Может, и твои стены тоже хранят голос, который ждёт своего часа.

Станица Костромская, год от сотворения альманаха первый

Костровые рассказы

Повесть

Пролог

Станица Костромская под Лабинском в этот вечер будто затаила дыхание. Воздух был густым и сладким, как виноградный сок, а над кубанской степью поднималась огромная рыжая луна, похожая на исполинский чебурек из печи. К старому дому из красного кирпича, тому самому, что простоял уже сто двадцать лет, подъезжали одна за другой машины. Дом, конфискованный в лихую годину, словно магнит, притягивал обратно тех, чьи судьбы он хранил в своих стенах.

Глава 1. Собиратели

Хозяин дома, Георгий, вышел на крыльцо, в руках он сжимал две тонкие книжки — те самые, что хотел вручить гостям. Он посмотрел на дорогу. Первым, как и ожидалось, подняв облако пыли, подкатил видавший виды внедорожник. Из него вышел коренастый мужчина с седой щёткой усов и прищуром бывалого кота — Юрий Юкин, краевед, врач и главный острослов станицы.

— Ну что, кирпич родной, — хриплым баском обратился он к дому, поправляя фуражку. — Держишься? Опять соберёмся? Опять будем ворошить? — Он потрогал шершавый кирпич, словно проверяя пульс. — Интересно, а что предки думают про кондиционер, который мы им в окно врезали? На небесах, поди, только сквозняком проветривали.

— Думают, что хорошо ихним правнукам живётся, — рассмеялся Георгий. — Заходи, помогай накрывать. Жду ещё гостей.

— Платонова? Владимира Стефановича? — фыркнул Юкин, заходя в сени. — Горный инженер, шахтёр! Человек, который «Сибирь — любовь моя, неразделённую» написал. Смотри, чтоб наш кубанский воздух у него ностальгии не обострил.

Разговор прервал звук подъехавшего такси. Из машины, несмотря на почтенные годы, бодро вышел высокий, подтянутый мужчина — Владимир Стефанович Платонов.

— Георгий, родной! — его голос прозвучал глуховато, но ясно. — Шестого июня мне стукнуло девяносто два, а дороги в Вольный, как были, так и остались испытанием на прочность. Здесь мой отец, бывало, сапоги чистил, а теперь, гляжу, плитка модная. Время-то как повернулось…

— Владимир Стефанович, да я рад, что вы вообще доехали! — Георгий вышел навстречу.

Платонов перевёл взгляд на Юкина, который стоял на крыльце. — Юра, здорово! А я уж думал, ты мне новое лекарство от склероза припас, раз уж врач. — Лекарство одно — наша кубанская правда, — парировал Юкин. — Она, в отличие от твоих зарубежных изданий, без перевода действует.

Их трёхголосый спор был внезапно перекрыт рокотом мотора. К дому подъехал УАЗ «буханка». Из кабины вышел мужчина в казачьей форме — Пётр Андреевич Нартов, атаман станицы.

— Георгий, Юрий Семёнович! Владимир Стефанович! — кивнул он. — С совещания сорвался, но на такой сбор самолётом примчался бы. Только, Владимир Стефанович, чур, без подрывной деятельности. Ваша «Хроника» — она у нас тут у каждого в доме лежит. Сильнодействующее чтение.

Дверь в дом с скрипом закрылась. Окна засветились тёплым жёлтым светом. Старый дом, выслушав этот краткий, полный юмора и намёков обмен приветствиями, будто удовлетворённо вздохнул.

А четвёртым, незримым участником, чьё присутствие витало в воздухе, обещая стать главной интригой ночи, была утерянная рукопись отца Георгия. Самое интересное — разговор о главном — только начинался.

Глава 2. Застолье и споры

За длинным дубовым столом, под строгими портретами предков в пышных усах, разговор пошёл, как вода по горной реке — то плавно, то с порогами, а то и с весёлым перекатом.

Георгий разливал по стопкам прозрачную, как слеза, самогонку, пахнущую травой и солнцем. Юкин, отхлебнув и закусив сальцем, первым начал закидывать сети.

— Ну что, Владимир Стефанович, ты ж у нас теперя заграничный шолухий! — прищурился он, обращаясь к Платонову. — Пишешь там, в своём Израиле, про Кубань. А запах-то солнца на пшенице помнишь? Настоящий-то, чтоб аж в ноздрях щекотало? А то у вас там, небось, один песок да история пахнет!

Платонов парировал с мудрой, чуть усталой улыбкой, крутя в руках стопку. — На расстоянии, Юра, лучше видится, — сказал он мягко. — Как узор на ковре. Ты в нём сидишь, а я на него сверху смотрю. И все дырочки, и все крестики — они как на ладони. А пахнет тут у вас, между прочим, не только пшеницей, но и моей юностью. И ещё — этим самым добрым самогоном. За это — здорово!

— Ой, ли?! — не унимался Юкин. — Юность? Так ты, В