Читать бесплатно онлайн книгу автора  У Бога на тебя свои планы

Олег Грин

Оглавление

Япония, горнолыжный курорт Нисэку

Изаму Ямагути говорил редко и немногословно. Его считали отшельником. Таким он и был: ни семьи, ни детей — только одна мама и названный брат, но тот — далеко- в США. 6 августа 1945 года эта свободная страна превратила в радиационную пыль его деда, тетку и двоих дядей. Просто им не повезло — предательские разрывы облаков в небе над городом и хорошее зрение Пола Тиббетса: он все — таки смог увидеть через грязное смотровое окошко стратегического бомбардировщика крыши домов Хиросимы. Этого стало достаточно, чтобы четырехтонный «Малыш» с высоты 9400 метров, бесшумно набирая бешеную скорость, ровно в 8:15 летнего пасмурного утра упал с неба. Метрах в 500-ах над головами еще спящих детей, идущих на работу мужчин и женщин, «Малыш» на долю секунды замер и… стер с лица земли всех, кто в это время любил, надеялся и верил — верил, что это солнце и это небо тоже любят их. Единственный человек, который был дорог Изаму Ямагути на этой БОГОМ забытой земле, сейчас умирал от старости в хосписе. Мать Изаму Ямагути — свет в его одинокой душе.

Так уж получилось, что говорить ему особо было не о чем, да и не с кем. Работа такая и жизнь такая же. Сейчас он сидел в роскошно обставленной спальной комнате отеля с широко расставленными ногами и голым торсом перед столиком с зеркалом. На столике лежал аккуратно разложенный кожаный чехол для инструментов: отвертка, клубок тонкой титановой нити, отмычки, обезбол, жгут, бинт и шприц. Вид у него был спокойный и даже задумчивый, как будто он решал какую-то задачу. В руке Изаму Ямагути держал стальные щипцы из набора в чехле, которыми он неторопливо и со знанием дела вытаскивал из правой щеки и лба осколки битого стекла. Кровь на груди и животе идеально вписывалась в сюжет его татуировок — тоже красного цвета.

Рядом, метрах в двух от двери в комнату, на ковре — тело молодой девушки. Бежевый халат в районе головы убитой намок и уже не мог скрыть большое пятно крови. Изаму Ямагути набросил его, чтобы прикрыть обнаженное тело, когда шел в комнату, чтобы заняться собой — ему надо было спешить: в хосписе умирала его мать. Умирала, потому что пришло ее время: сначала отказали почки, потом печень. Когда приходит старость… старость не приходит — она накрывает тебя, как сель с высоких гор твоей беспечности. Она сметает на своем пути все твои планы и надежды. Она неизбежна, как смерть, но, если смерть — это избавление, то старость — это наказание, расплата за твою молодость.

Врач позвонил вчера вечером. Звезда медленно заходила за гору Томурауси. Изаму стоял у окна и провожал багровый солнечный диск задумчивым взглядом.

— Моси-моси. Изаму Ямагути? — раздался тонкий женский голос в трубке.

— Да! — прорычал Изаму. У него еще в молодости порвались голосовые связки от удара по горлу, и теперь голос его был похож на рык старого льва.

— Вас беспокоят из Roujin home (Дом престарелых), с Вами хочет поговорить врач Манабу Тонако.

— Я слушаю.

— Изаму Ямагути? — раздался мужской голос.

— Да!

— Ваша мать… Она умирает… Осталось совсем немного… Вы знаете, я вчера звонил Вам. Может быть, Вы подъедете?

— Да, я приеду, спасибо, сэнсей!

Вот, наверное, и настал этот день, когда он останется совсем один. Он готовился к этому, но у него пока получалось плохо. «Почему, — думал Изаму Ямагути, — все заканчивается смертью и разрушением? Зачем цветет сакура каждую весну и каждый раз эта небесная красота превращается в ничто — падает на землю, и потом её уносит ветер. Куда исчезает красота? Разве цвет, мелодия запаха, изгиб листьев и пропорции — всё, из чего состоит тайна этих цветов — не должны оставаться в вечности? Тогда зачем вечность без сакуры или теплых ладоней матери? „Сатори“ — это вечное увядание только что созданного!»

Изаму Ямагути вытащил последний кусок стекла из щеки и резко встал. Вытер с груди и живота кровь, отбросил полотенце и точными, выверенными движениями сложил кожаный чехол, схватил рубашку, накинул ее на себя, застегнул пуговицы и запонки в виде золотого скорпиона с синими рубинами, накинул черный пиджак, взял чехол и вышел из комнаты. В зале, через которую шел Изаму Ямагути, между перевернутых кресел, прочей мебели и разбитого стекла лежало в разных позах шесть мужчин. У всех были видны глубокие секущие порезы, из них крупными сгустками вытекала темно-вишневая кровь. У мужчин в дорогих костюмах были посечены или шеи с левой и правой стороны, или перерезано горло. Только девушка была убита выстрелом в голову, но эта ушедшая юная жизнь уже не имела отношения к карме Изаму Ямагути. Ее убил один из тех, кто сейчас лежал на полу в номере люкс отеля Hilton Niseko Village. Изаму Ямагути сфотографировал лица каждого из них, подошел к телу убитой девушки, отбросил халат с головы. «Красивая — подумал он и два раза нажал на кнопку «фото». Она была для него непредвиденным обстоятельством в этом деле.

Солнце яркими искрами рассыпалось на белоснежном склоне горы Томурауси. Разноцветные пятна горнолыжных костюмов отдельными точками спускались по склону вниз, мимо кафе рядом с отелем шумной группой с лыжами на плечах прошли молодые люди. Слышалась французская речь. Справа от выхода из отеля крупный, около двух метров роста, мужчина наклонился к девушке и что-то шептал ей на ухо, показывая на вершину горы. Она, чуть отталкивая его руками, запрокинула голову и смеялась, и этот смех был таким же сверкающим и легким, как воздух, пронизанный лучами солнца. Изаму Ямагути уезжал из этого реального, но и одновременно призрачного рая под названием горнолыжный курорт Нисэко. Его ждала мама… Возможно, ждала. После того как он выехал за границы курортной зоны, Изаму Ямагути — якудза из клана Инагава-кай — позвонил и произнес всего одно слово: «Канзе» — что значит «сделано». Еще через полчаса езды он съехал с основной дороги, остановил машину, вышел и разбил телефон ногой. Вынул из нагрудного кармана пиджака галстук, тщательно завязал на шее и поехал дальше. Его ждала мама — он в это верил.

Япония, город Атами. Дом престарелых. 6:00 утра

— Доброе утро, Изаму Ямагути-сан! Вас ждет врач.

Но мама его уже не ждала — она умерла за 4 часа до его приезда. Изаму держал ее холодную руку и смотрел на лицо дорогого ему и любимого человека — маленькое, белое, иссушенное старостью лицо, совсем не похожее на маму из его памяти. Память изменила Изаму Ямагути — она врала ему, усыпляла его совесть, шептала, что он успеет сказать, как любит ее. Он не успел, как не успевают все, кто верит своей лживой памяти.

Япония, город Атами

Звонок по телефону. Изаму взял трубку.

— Алло!

— Изаму-сан, я жду Вас сегодня. Вы когда будете?

— Через 30 минут.

— Хорошо. Я жду Вас. Сразу ко мне, я буду у себя.

Изаму подъехал к дому, огороженному толстой и высокой стеной. Поставил машину на стоянку и через 5 минут вошел в специальную дверь в 10 метрах от главного входа. Его ждали и сразу же провели в кабинет. Кэнтаро (сына кайчо клана Инагава-кай- корейца, который взял японское имя Дзиро Киета). Сынок смотрел новостную передачу по NHK WORLDJAPAN. На экране мелькали кадры из вчерашней резни в отеле Hilton Niseko Village. Взволнованный голос за кадром вещал: «…очередная разборка между крупными кланами закончилась кровавой резней… убит правая рука лидера клана…». Изаму вошел в кабинет вместе с двумя телохранителями Кэнтаро.

— А, Изаму-сан! Я жду тебя. Видел? — Кэнтару махнул рукой в сторону плазмы — хорошая работа! Ты в порядке?

Изаму не уважал этого одетого с иголочки юнца, который постоянно раздражал его своим панибратским тоном. Он знал, через что пришлось пройти его отцу, чтобы сейчас быть кайчо могущественного клана Инагава-кай — родной семьи для Изаму. «Пусть живет своей жизнью, она меня не касается, но кодекс прежде всего и уважение к старшим» — так думал Изаму Ямагути, так думал и жил, согласно этим принципам.

«Зачем эти пустые вопросы — если я стою перед тобой, значит я в порядке», — подумал Изаму.

— Кто эта девушка? — спросил Изаму.

— Какая там еще девушка? Ты о ком, Изаму-сан?

Изаму показал фотоаппарат Кэнтаро.

— Посмотри.

Кэнтару ждал, когда он подойдет и даст ему фотоаппарат, но Изаму стоял на месте. Кэнтару не хотелось вставать и идти к нему, но ему пришлось это сделать. Изаму внутренне усмехнулся: «Ты не знаешь, что такое ждать, юнец! Это тебя подведет. Выдержка делает из юноши мужчину, как хорошее виски, которое превращается в лучшее. Ты научился пить виски, но ты к нему не готов». Кэнтару рассматривал фотографии и по его лицу было видно — то, что он видит, наводит на него страх и одновременно с этим глаза его жадно рассматривали каждое изображение. Наконец он отдал фотоаппарат Изаму.

— Да какая разница… кто она такая… дело-то сделано! Шлюха какая-то, наверное.

— У тебя все, Кэнтару? — резко спросил Изаму.

— Слушай, Изаму-сан, ты мастер этого дела… удели мне время — научи меня.

— Чему?

— Ты никогда не пользуешься огнестрелом — только нож. Это твоя фишка, я знаю. Вот и я хочу научиться… научишь? Всего пару уроков, я быстро схватываю!

— Нет.

Изаму повернулся и пошел к двери. Охранники расступились перед ним.

— Подожди, Изаму-сан, — еле сдерживая гнев, медленно произнес Кэнтару — мой отец передал тебе это, попросил меня, чтобы я сам передал.

Изаму повернулся, Кэнтару стоял возле стола, в правой руке он держал пакет. Теперь Кэнтару был уверен, что Изаму подойдет к нему.

— Кэнтару! Это тебе было сказано передать пакет?

— Да, Изаму-сан — мне! — с вызовом ответил Кэнтару.

— Тогда я жду — передавай!

У Кэнтару не было выхода, он сам посадил себя в ловушку, когда добавил, что отец попросил ему самому передать. Вот так необдуманно брошенные слова кто-то другой использует в свою пользу и эти слова превратятся в дела, которые тебе надо будет делать, хочешь ты этого или нет. Изаму Ямагути — потомок самураев. Он следил за своими словами, потому и говорил мало. Изаму знал, что слова похожи на его клинок — когда он в действии, за ним надо следить, иначе кровь пустит и тебе — его хозяину. Клинку все равно, кого резать — его предназначение пускать кровь… а убивает он или ранит — это уже не его карма. Изаму в этом году «стукнуло» 60 лет, и, наверное, если ты видишь только его лицо, ты дашь ему эти 60, но — только лицо! Все, что ниже, представляло собой кольчугу из мышц и крепких сухожилий, поджарое тело сохранило в себе упругость и готовность в любую секунду совершить молниеносное движение, способное отнять чью-то жизнь или защитить.

Он вышел на улицу, положил пакет в машину и зашел в кафе на углу улицы, сел за столик напротив входа, лицом к входной двери. Привычка. Заказал сакэ. Изаму не стал пить — он сжал в ладони чашечку с теплой жидкостью, чтобы почувствовать тепло. Тепло, которое покинуло тело его мамы навсегда и оно стало холодным, как мрамор — вечный камень. Сегодня печальный день — огонь заберет его мать в небеса и он больше никогда не увидит человека, которому он доверял, которого он любил и берег… как мог. Ветер на дороге кружил, поднимал листья вверх и тоже пытался унести их в небеса. Листья, вспыхнув багряным огнем, шумным табором взмывали вверх и, чего-то испугавшись, медленно покачиваясь, как лодки на волнах, опускались на асфальт. Они больше не хотели лететь в небо — они смирились с судьбой и послушно падали, чтобы не подняться уже никогда.

Россия. Москва

Абсолютно пустая квартира — шаром покати.

Темного вишневого цвета паркет и белые стены. Окна в пол, сквозь которые видно только небо. Егор любил верхние этажи и этот, на котором он сейчас находился, был идеальным: подальше от суеты и поближе к небу — простору и свободе. Два стула посередине комнаты он привез на следующий день, как получил ключи от квартиры, и поставил их в центре комнаты: тот стул, на котором он сидел, — лицом к окну и небу, а второй, на который он поставил сейчас ноги — лицом к себе. Он не смотрел в окно, но небо незримо присутствовало в его сознании. Небо, пустота и стерильный запах тишины — запах новой квартиры, покоя и недавно покрашенных стен. Откинувшись на мягкую спинку стула, Егор вспоминал: отрывки — как клочки старой бумаги из школьной тетради — картин из своего детства. Очень похожие на синемаграммы, в которых изображение на секунду сдвигается и замирает. Точно так же перед его внутренним взором оживали видео отрывки — они оживали и через мгновение застывали, как застывает цемент — неумолимо и навсегда. Ровно теперь уже через 1 час и 49 минут за ним приедет машина, потом аэропорт, рейс Москва — Стокгольм, далее — по тщательно разработанному маршруту аналитиками восьмого Управления специального назначения Главного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации (сокращенно 8 УСН ГУР). Но сейчас у него есть 1 час и 48 минут, которые он последнее время очень ценил. Они ему были нужны, почти жизненно необходимы. Этого времени хватало на перезагрузку, но Егор в глубине своего подсознательного «я» уже знал, что скоро этого станет недостаточно и потребуется более глубокая и расширенная версия перезагрузки, которая изменит его самого кардинально.

Егор Воронцов — боевая часть в группе, которая состоит из 5 человек. Его назначение — ликвидация «единицы». «Единицей» называют человека, которого нужно ликвидировать. Каждый раз, когда он «убирал единицу», в его душе что-то падало на очередную ступеньку, которая всегда была ниже предыдущей, и на той ступеньке, которая была выше, возникала пустота — она болела и ныла, будто просила чем-то ее наполнить, но наполнить ее было нечем. И жизнь продолжалась дальше- бег по замкнутому кругу в опустевшей на одну ступеньку душе продолжал накручивать обороты. Егор посмотрел на часы. Пора идти. От дома до места, где его будет ждать машина, пешком минут 10. Он проверил это заранее. Лифт мягко скользнул вниз и так же мягко остановился. Он вышел во двор, автоматом «просканировал» обстановку вокруг и пошел к машине. В зале «Шереметьево» он купил бутылку негазированной воды, мельком встретился взглядом с руководителем группы сопровождения — тот чуть-чуть опустил подбородок, как бы говоря: «Все норм. Можно идти». В самолете Кевин (теперь мы так и будем его называть, так как, во-первых, по документам Егор в этой поездке был американец — Кевин Марлон, а во-вторых, он действительно сейчас перевоплотился в туриста из США Кевина Марлона) собирал части картинки в одно целое: группе нелегалов предстоит организовать встречу с «единицей» и получить от него нужную информацию, далее — по обстоятельствам: Кевин будет ждать приказа — или «обнулить единицу», или единице повезет и она будет жить. Персональная ответственность Кевина в данной операции — «обнулить». Кевин знал, как только он ступит ногой на землю — он будет действовать на автомате: контроль и анализ обстановки, встреча с командой сопровождения и поездка на улицу Х, номер дома Х. Именно там вся группа встретится, они обсудят детали и разойдутся по «точкам» — квартирам, которые заранее уже подготовили для них. В квартире, приготовленной для Кевина Марлона, в оговоренном и отмеченном на плане месте его ждет снайперская винтовка с прибором ночного видения, мини-смитчет и необходимые документы.

«Единица», вокруг которой группе надо будет свить невидимую паутину, состоящую из места, времени и причины, по которой эта «единица» появится именно в этом месте и именно в назначенное время, сейчас еще был далеко — на другом континенте, а конкретно — в Африке, но билет в Стокгольм уже лежал у него в кармане. Дэвида ждали в Стокгольме, как он надеялся, с нетерпением — его новая жизнь, важные дела и любовница. Именно через нее Центр разработки операции ГУР получил сведения о времени прилета «единицы» в Стокгольм.

ЮАР. Кейптаун. Отель класса люкс Table Bay

Телефонный звонок. «Единица» берет трубку.

— Алло!

— Мистер Дэвид Вудстоун?

— Кто говорит?

— Это не важно, но у меня есть важная информация для Вас.

— Я сейчас положу труб… — мистер Вудстоун не успел закончить фразу.

— Мистер Вудстоун, Александра!

Вудстоун услышал ее имя и в районе солнечного сплетения образовалась воронка, всасывающая в себя все его планы и надежды. Имя его любовницы знал только он. Вудстоун много потратил времени и сил, чтоб создать себе запасной вариант — квартиру в Стокгольме, куда должна была прилететь его любовница и ждать его там. Он собирался «слиться», уйти из своей старой жизни незаметно и именно в запланированное им время. И вот — звонок и он слышит ее имя.

— Да? — выдавил из себя Вудстоун.

— Мистер Вудстоун, когда вы прилетите в Стокгольм, к Вам подойдет человек — Вы поедете с ним.

— Куда? Кто подойдет?

— Это сейчас не важно, мистер Вудстоун. Человек Вас знает, для Вас это абсолютно безопасно.

— Зачем мне ехать с ним?

— Табличка, мистер Вудстоун, табличка! Да и потом — Ваша семья! Согласитесь, что это того не стоит.

Вудстоун молчал. Он покрылся испариной, через мгновение капли пота покатились по его лицу и он повесил трубку. Первым его желанием было позвонить Александре, но потом он передумал. Пароль — вот что сейчас главное и у него еще есть выход. Ему только надо успеть — перекодировать документ и тогда он потеряет только Александру, но не свою жизнь и не свои деньги. Что касается его семьи — 6-летнего сына и жены, то как раз пароль в его руках и есть гарантия их безопасности. Во всяком случае, он себя уверял в этом и хотел в это верить. На ватных ногах Вудстоун подошел к столу, открыл комп и приступил к перекодировке. У него все получилось — Александра не сказала им, она не сдала его… Но он ее сдал. Вудстоун не полетит в Стокгольм. Не то чтобы ему наплевать на нее, но его жизнь дороже.

Куда теперь ему лететь, он еще не решил. На это сейчас нет времени — надо собрать все необходимое в дорожную сумку и попытаться ничего не упустить: что-то он не возьмет с собой, но сожжет на кухне. Вудстоун спешил.

Пригород Стокгольма. Torö.

Кевин оставил машину на ж/д станции и поехал на автобусе 852 по направлению к Torö. На станции Herrhamra он вышел из автобуса, накинул чехол для удочек через плечо и, никуда не спеша, пошел в сторону леса, который зеленой широкой полосой уходил за горизонт. Со стороны могло бы показаться, что человек решил сходить на рыбалку. На плече у него висел большой чехол, из которого торчали удочки и не торчало ружьё, но оно там точно было. Кевину нужно было большое пространство и желательно открытое — ему нужно было убедиться, что за ним нет слежки. Слежки не было. Солнечное утро, просёлочная дорога, свежий запах скошенной травы и стрекот кузнечиков. Всё вокруг как будто говорило ему: выброси всё, что у тебя в руках, забудь обо всём и просто беги — беги по этой зелёной траве, раскинув руки, и дыши свободой!

Когда на часах было 10.40, он остановился на небольшой полянке. В лесу тишина опустилась, как туман, вниз к траве, прижалась к стволам деревьев и замерла. Кевин стоял и вслушивался. Тихо. Он огляделся. Достал винтовку, подготовил её к стрельбе, затем точным движением приставил ружьё к плечу и выстрелил три раза в одну точку, вернее в одно дерево, которое стояло метрах в ста пятидесяти от него. Пули легли кучно — максимум в сантиметре друг от друга. «Хорошо», — подумал Кевин — винтовку готовил профессионал. Что касается ножа, то его волновала только рукоятка, но и она была идеально подогнана под его руку.

Возвращаясь обратно, Кевин вдруг вспомнил, как он — Егорка — бежал 13-летним пацаном по лесу, чтобы успеть на остановку автобуса, на котором уезжала его мама, уезжала навсегда — она не перенесла операцию и умерла на операционном столе. Он стоял на остановке и смотрел, как за поворотом скрывается автобус. Он не успел. И как-то пусто стало у него на душе тогда, как-то по-особенному сжалось сердце и щемящее чувство чего-то безвозвратно потерянного поднялось к горлу, сдавило его тугим кольцом так, что слёзы заблестели на щеках пацана. «Мама! Мама моя любимая!» — шептал он и вытирал кулаком слёзы.

Это воспоминание оставило после себя чувство предстоящей опасности — что-то должно было случиться, что-то пойдёт не по плану. Эта мысль тенью пронеслась в голове Кевина, и теперь он был почти уверен — что-то произойдёт и уже скоро.

Дом на окраине Стокгольма

Александра стояла у окна и смотрела на улицу. Из одежды на девушке были только чулки. На губах -кровь. Скорее всего, на лице будут синяки, а пока лицо горело и ныло от десятков сильных пощёчин, которыми её избивали два двухметровых дебила, когда насиловали вот на этой кровати, в этой комнате. Она понимала, что её не сейчас, так через какое-то время убьют. Почему-то в голове постоянно крутилась мысль: «Как убьют? Как меня будут убивать? Лучше просто выстрел в голову. Только не душили бы, только не забили бы насмерть!». Александра знала, что с ней так бы не поступили, если бы не планировали убить.

«Где сейчас Кевин?» — эта мысль «тикала» в её голове, как секундная стрелка на часах. Надеяться на спасение было глупо: никто не знал, что она в Стокгольме… даже Кевин (год назад при знакомстве с Александрой Егор представился ей, как Кевин. И с этим ничего не поделаешь — это часть его работы: даже в личной жизни оставаться не самим собой). «А Кевин сейчас далеко — и Александра тут же остро почувствовала весь ужас своего положения и жуткое одиночество — а я вот здесь — одна, и меня скоро убьют! Пусть- просто пуля в голову! Господи, помоги! — взмолилась она молча, с надрывом внутри себя — с неистовством безнадёжной молитвы- Господи, помоги мне, молю!»

Дверь открылась и в комнату вошёл довольно молодой мужчина в костюме, среднего роста. Он принёс её одежду. Александра повернулась на звук, но продолжала стоять у окна, глаза её расширились от страха неизвестности. Он, не отрывая от неё пристального и холодного взгляда, подошёл к столу, бросил на него вишнёвого цвета из тонкой шерсти платье, ухмыльнулся тонкими полосками губ и произнёс чуть хрипловатым голосом: «Давай, одевайся!»

Александра двинулась к столу и замерла — ей надо было подойти к нему вплотную, чтобы взять платье. Он продолжал смотреть на неё, вернее, откровенно рассматривать, поднял руку и жестом поманил к себе. Александра одним рывком подошла к столу, схватила платье и накинула на голову, в это мгновение он обхватил её бёдра обеими руками и сильно прижал к себе, приник к её груди и стал целовать. Александра попыталась оттолкнуть его обеими руками, но он мёртвой хваткой схватил её за оба запястья и потянул к себе и вниз. Она не могла сопротивляться — у неё не было сил. Он заставил её встать на колени перед ним, потом правой рукой крепко сжал пучок её волос и дёрнул вниз так, чтобы её лицо смотрело вверх, наклонился и прошептал: «Я вышибу тебе мозги, если ты не подчинишься! Ты услышала меня?» Александра смотрела ему в глаза и молчала. «Ну? Ты поняла меня?» — повысив голос, медленно сквозь зубы прошипел он. «Да!» — прошептала еле слышно Александра. Он ухмыльнулся и, потянув за волосы, прижал её лицо к брюкам в области паха. «Соси, сучка!» — проскрежетал он. Потом отбросил ее правую руку и приказал «Расстегивай!» Александра медленно через силу нашарила пальцами ширинку и потянула вниз молнию. Расстегнув ширинку, Александра замерла. «Снимай!» — приказал он. Захватив указательным пальцем резинку трусов, Александра потянула вниз и через мгновение член с силой выскочил и уперся в губы Александры. Она отстранилась, но он потянул ее за волосы к себе. Другой рукой схватил ее большим и указательным пальцем за щеки с обеих сторон и крепко сжал. От боли Александра открыла рот и тут же почувствовала, как член уперся в небо. Потом он глубокими толчками стал насиловать ее. Александра задыхалась, пыталась отстраниться от него, но все было тщетно. Он бил ее по щекам, обхватывал горло рукой, не давал ей дышать… Казалось, это длилось бесконечно — Александра стала задыхаться. Он почувствовал это, схватил ее за плечи и резко повернул спиной к себе, затем толкнул в спину — Александра, чтобы не упасть, инстинктивно уперлась в пол руками. Урод бил ее по ягодицам, спине, бедрам, потом ввел ладонь между ног. Александра выгнулась от ощущения жгучей болезненной волны, которая, пульсируя пробежала внизу живота, и застонала. Он присел и резко вошел в нее. Александра вскрикнула от боли, тугим и жгучим кольцом внезапно охватившей ее. Тупая боль с каждым толчком пульсировала в ее животе. «Не надо!» — тихо, одними губами простонала Александра и попыталась отстраниться, но силы покинули ее. Потом она вскрикнула от боли еще раз, ноги задрожали, а руки от напряжения разошлись в стороны и Александра упала лицом на пол, раскинув руки. Он прижал ее голову ступней ноги и стал резко вгонять член — боль, огненными всполохами, вонзалась в помутненное сознание Александры.

Урод насиловал её долго и жёстко. Александра сжимала кулаки и говорила себе, что он больше не услышит ни звука от неё — она не даст ему этого наслаждения…

После он позволил ей надеть платье. Александра изнемогала от усталости и боли, ноги подкашивались, перед глазами всё плыло.

— Пошли!

Они спустились по лестнице, внизу — в зале на креслах сидели два омерзительных мордоворота, которые час назад издевались над ней.

— Ждите здесь! — сказал он властным голосом — я скоро!

«Гориллы» только посмотрели на него. Во дворе он сжал её руку выше локтя и втолкнул в машину на сиденье рядом с водительским. Ягуар резко набрал скорость.

Дорога в лесу. Пригород Стокгольма.

Александра поняла: они едут в лес — значит, это всё! Ее прикончат где-то в этом лесу!

«Ну и хрен с ним!» — с ожесточением подумала девушка. После того как она осознала, что осталось немного до той секунды, которая будет последняя в ее жизни и закончится дыркой в голове, и надежды больше нет, в ней что-то произошло: она преобразилась. Из глубины ее души, непонятно откуда, мощным потоком, освежающей волной пришло ощущение, что все будет хорошо, появилась уверенность в себе и какая-то отрешенность от ситуации. Она чувствовала себя почти рядом с безопасностью, она теперь наблюдала за собой со стороны.

Машина замедлила скорость и съехала с асфальтированной дороги на проселочную. Под колесами мягко зашуршала щебенка. «Скоро» — подумала Александра, краем глаза наблюдая за руками водителя. Это были руки, не как у горилл — это были аккуратные руки: длинные пальцы, ухоженные ногти. Запонка на белой рубашке отстегнулась, и Александре хорошо было видно маленького золотого скорпиона с мелкими рубиновыми камнями. «Сука — подумала Александра — убью тебя, тварь!» Теперь уже она превратилась из жертвы в охотницу, но пока Александра еще не свыклась с этим спасительным преображением в себе. По обе стороны дороги тянулись стволы молодых еще деревьев, а дальше — метрах в 7 от дороги — начинался лес, в основном, крупные сосны. Через минуту с левой стороны по ходу движения показалась полянка, небольшая, метров 30 в диаметре. Тварь остановил машину на обочине. Вышел из машины, обошел ее с задней стороны и открыл пассажирскую дверь.

— Вышла! — коротко бросил он.

Что-то произошло в нем: Александра была уверена, что он теперь «не в своей тарелке». Она почувствовала это в его голосе, в том, КАК он сказал: «Вышла». Александра поняла, что он не знает, что и как он будет делать сейчас, когда она выйдет из машины и они пойдут в лес.

— Хочешь погулять? — тихо спросила она.

Он не ответил ей и молча ждал, когда она выйдет из машины, затем захлопнул дверь и стал позади Александры.

— Иди вперед!

— Вперед куда?

— Вон туда!

Александра медленно повернулась к нему и увидела, что он показывает по направлению к поляне. Осторожно переступая через ветки босыми ногами, она шла, грациозно изгибаясь всем телом, чуть раскинув руки, как канатоходец. Александра специально покачивала бедрами, ловко переступая через упавшие ветки и шишки, чтобы усыпить его внимание, расслабить его, заставить думать о ней, а не о том, где и как он будет ее сейчас убивать. Все-таки она укололась левой ступней и нагнулась, сжав ногу, чтобы остановить боль. Он обошел ее и стал рядом — прямо перед нею. Она медленно подняла лицо к нему и заставила себя улыбнуться.

— Что, понравилось? — мерзкие тонкие губы растянулись в нервной улыбке.

— Да! — низким голосом выдохнула Александра.

— Давай! — сказал он и качнул бедра в ее сторону.

— Нет! — улыбнулась Александра. — Расстегни сам — я так хочу!

Тварь стал расстегивать ширинку, затем вытащил уже набухающий член и нагнулся к ней, чтобы опять сказать какую-то мерзость, но в этот момент Александра сжала всей силой, на которую была способна, его мошонку, а другой рукой вцепилась в лицо, как кошка, сжимая пальцы с ногтями, чтобы они поглубже впились в его глаза и щеки. Он взвыл и отшатнулся, прикрывая лицо рукой, затем выпрямился. Несколько секунд — может быть, две или три максимум — он ничего не видел и был в шоке от боли. Этих секунд хватило, чтобы Александра успела вскочить и побежать. «Стой, сука! — проревел он, пытаясь достать рукой пистолет из-за спины — я разорву тебя на части, сука!» Наконец, он смог достать пистолет и тут же навел на убегающую Александру, нажал на спусковой крючок, нажал второй раз, но пистолет не выстрелил: он просто забыл снять его с предохранителя. ***

Кевин по привычке шел по лесу бесшумно, наслаждаясь секундами покоя. Верхушки сосен, покачиваясь, почти упирались в бездонную синеву неба. Внезапно он услышал мужской голос и слово, скорее всего, этим словом было «сука». Он мгновенно определил, что примерно в 300 шагах по ходу его движения что-то происходит. Кевин решил свернуть с пути и обойти это место — сейчас ему не нужны были встречи с кем бы то ни было. «Странно», — подумал он -здесь редко кто бывает — достаточно далеко от дороги». Он присел и стал внимательно рассматривать лес впереди. Примерно через 2 минуты он услышал приближающиеся звуки бегущего через лес человека или животного- пока это не было понятно. Наконец, он увидел мелькающую за ветками между деревьями красную тень, которая постепенно превратилась в фигуру девушки. Она бежала в его направлении. «Черт — подумал Кевин — она бежит прямо на меня…». И в этот момент он увидел еще одну темную фигуру, которая тоже приближалась. Это был мужчина, он бежал и кричал: «Стой, сука! Я разорву тебя, мразь! Догоню, сука, и… во все твои дырки! Стой!» Ситуация для Кевина резко поменялась — ему стало понятно, что девушке угрожает опасность… В то же время он не хотел встревать в эту ситуацию. «Не буду ничего делать — думал Кевин — пусть пробегает мимо… обыкновенная бытовуха! На хрен… разберутся сам…». У него перехватило дыхание — ему навстречу бежала Александра. За какие-то доли секунды его мозг вспыхнул фейерверком мыслей: «Не может быть! Ловушка? Совпадение? Случай?». Александра, с широко расширенными зрачками, мчалась в его сторону и не видела Кевина. Он вжался в ствол дерева и пропустил ее мимо себя — она пробежала буквально в двух метрах от него. Кевин ждал преследователя. Он медленно вытащил «мини-смитчет», взял нож обратным хватом и прижался спиной к дереву. Свидетелей теперь он оставлять не мог. Мужчина бежал по следам Александры, ближе к дереву, за которым стоял Кевин. Когда стало слышно его дыхание, Кевин, продолжая стоять за деревом, выбросил руку с ножом по направлению бегущего. Лезвие ножа по самую рукоятку вошло в горло. Мужчина захрипел, послышалось бульканье выталкиваемой ровными толчками крови из горла. Кевин даже не повернулся в его сторону — он знал, что преследователь уже мертв. Теперь — за Александрой! Её надо догнать! Он бросился за ней и когда между ними оставалось меньше трех метров, Александра повернулась, но сразу не сообразила, что в 2 метрах от нее — Кевин! Он схватил ее, но она стала отбиваться и вдруг услышала знакомый голос: «Александра, милая! Все хорошо! Это я!» Она не поверила своим ушам и глазам: девушка смотрела на него ошарашенными глазами и нервы ее не выдержали. Александра стала бить его по лицу маленькими кулачками и кричать: «Нет! Это не ты!» Потом обмякла и упала без сознания на руки Кевина. БОГ услышал ее молитву — молитва оказалась не безнадежной.

Япония. Город Атами

Изаму сидел в кафе уже второй час — он находился в том состоянии созерцания и одновременно глубокого погружения в себя, которое внезапно в часы одиночества накатывалось на него мощной волной и увлекало в глубины его памяти — туда, в далекое детство. И он не сопротивлялся этому — наоборот — он этого хотел. Мелодия на телефоне вернула Изаму обратно. Этот звонок почему-то встревожил его. Звонил его названый брат из Майами — Чарлз Митчел. Сейчас там было уже около часа ночи. Они редко общались по телефону, потому что оба предпочитали личное общение. Изаму два или три раза в год выбирался из своего довольно мрачного мира и прилетал на пару дней к брату, чтобы отдохнуть с ним душой. Они понимали друг друга, хотя были и из разных миров: Чарлз — полковник и бывший морской пехотинец, Изаму — якудза. Но они сумели сохранить дружбу между собой сначала из уважения к своим отцам, которые вместе служили в армии США, а потом уже — из уважения друг к другу.

— Алло! — с тревогой сказал Изаму.

— Изаму! Изаму, они убили его! — Изаму первый раз в жизни слышал, как Чарлз рыдает. У него все похолодело в груди и его взгляд почему-то выхватил из картинки за окном на улице, как ветер, будто собака, вцепился в дорожный знак и трепал его из стороны в сторону. Он не знал, что сказать и молчал. И хорошо, что Изаму молчал, потому что нет никаких на этой земле слов у людей, чтобы успокоить разорванное сердце отца, утолить эту муку, которая теперь навечно поселится в искалеченной душе Чарлза Митчела.

— Изаму, брат, они убили моего мальчика, его нет, Изаму! Больше нет моего сына! — низким, хриплым, от осипшего горла, голосом выл Чарлз — зачем я живу? Зачем я жил? Зачем ОН забрал у меня моего единственного сына и выжег все внутри!!! Изаму! Ты слышишь меня?! Они убили его!

— Чарлз, скажи — кто?

— Они! Я знаю, кто… Им больше не жить! Я разрежу их на куски, я утоплю их в крови и заставлю жрать свои кишки! Изаму, я больше не увижу своего сына, понимаешь? Никогда!

— Я вылетаю к тебе… Чарлз… Собери волю в кулак и жди меня!

— Ждать?!!! Жда-а-а-а-а-ть! — медленно произнес Чарлз Митчел, как будто вдумывался в значение этого слова. «Да, брат, я дождусь!» — сквозь зубы добавил он. Вот так приходит горе. Оно вламывается в дверь, даже если дверь закрыта на семь замков. Оно лезет в окна и набрасывается на тебя, а потом разрывает твою душу, сдавливает холодным прессом грудь и останавливает твое дыхание. И как всегда, как предначертано в невидимых законах этого циничного мира — горе приходит не одно и ставит тебя перед выбором, у которого нет решения. Изаму должен был присутствовать на кремации матери, и он должен был, не откладывая ни секунды, лететь к брату. Он поедет в аэропорт после кремации — так решил Изаму. Ночью позвонил Чарлз. Уже спокойным, почти отрешенным голосом он сказал следующее:

— Изаму, встречаемся в Стокгольме, надеюсь, ты еще не взял билет?

— Нет, не взял. Когда ты будешь там?

— Через пару часов.

— Узнал что-нибудь еще?

— У меня фотографии… сына.

— Это произошло в Стокгольме?

— Да.

— Вышлешь мне?

— Да. Прилетишь — звони.

Изаму внимательно рассматривал фотографии. На одной из них крупным планом видна рана на горле убитого, края пореза ровные, никаких других рассечений он не увидел. «Возможно, это след от мини смитчета — американского армейского ножа… Во всяком случае, очень похоже на то по размерам и форме раны. Его одного достаточно, чтобы убить. Удар не секущий, это колющий удар, что нехарактерно для данного оружия — обычно его используют для секущих ударов, направлен по горизонтали, точно в горло, — анализировал Изаму — наносить такой колющий удар неудобно: горло слишком высоко расположено». На другой фотографии труп лежал вплотную к дереву: головой к дереву, а ноги были поджаты под себя, как будто он присел и потом уже упал. «Нож вошел в горло, и он сразу осел, ноги подкосились и тело просто опустилось вниз, а потом он завалился в сторону дерева. Возможно, удар был внезапный, и убийца стоял за этим деревом» — продолжал анализировать Изаму — выходит, искать надо «спеца»: просто так с армейским ножом, предназначенным, в основном, к секущим ударам, а это специальная техника владения боевым ножом, ходить по лесу никто не будет… Много чего еще надо выяснить». Изаму отложил телефон в сторону и попытался заснуть. И только в самолете, когда лайнер набирал высоту, он вспомнил о девушке, которой «не повезло» в отеле. «Кто она? Надо выяснить» — подумал он. Совесть Изаму и его принципы — вот два независимых судьи и палача, которые плевать хотели на самого Изаму — это они решали, за что он в ответе, а за что — нет, и в этом случае они уже пришли к выводу: он причастен к ее гибели, а значит, будет за это отвечать.