Читать бесплатно онлайн книгу автора  Всего-то 24 часа

Надин Здани

Оглавление

Всего-то 24 часа. Надин Здани

Пролог

Я проснулась от того, что мне было больно. Не резко, не внезапно, а тупо и нудно, будто все мое тело кто-то пережевал и выплюнул на холодный бетонный пол. Сознание возвращалось обрывками, кусками, не складываясь в картинку. Я лежала, не шевелясь, и пыталась понять, где я, но в голове была только одна мысль, густая и липкая, как вар: «Я хочу пить».

Горло горело огнем. Я сглотнула, и это было похоже на движение наждачной бумаги внутри, потом я почувствовала голод. Не тот легкий сосательный голод, что бывает перед обедом, а настоящий, животный. Сводило желудок, подкатывала тошнота, и все мое существо, каждая клеточка, кричали о еде.

Я медленно приоткрыла глаза. Темнота была не абсолютной, а густой, затхлой, пронизанной бледными полосками серого света, пробивавшегося откуда-то сверху. Я лежала, свернувшись калачиком, на чем-то жестком и холодном, зарывшись лицом в воротник своей куртки. Куртки, которая была тонкой осенней вещью, абсолютно бесполезной против этого пронизывающего холода. Он был везде. Он заползал под одежду, цеплялся ледяными иголками за кожу, студил дыхание.

Я попыталась пошевелиться, и тело ответило пронзительной ломотой в мышцах.

Я села, опираясь на онемевшую руку, и осмотрелась. Сначала я ничего не понимала. Высокие потолки, уходящие в черноту. Громадные окна с выбитыми стеклами, затянутые паутиной и грязью. Призрачные очертания каких-то станков, покрытых ржавчиной и пылью. Воздух пах пылью, холодным металлом и чем-то еще… чем-то мертвым и заброшенным.

Заброшка. Я на заброшенном заводе.

Осознание не пришло как удар. Оно подкралось, как этот холод, и медленно, неумолимо заполнило меня изнутри леденящим ужасом. Это не было страхом перед чем-то конкретным. Это был страх самого места, этой тьмы, этого одиночества.

Я подтянула колени к подбородку, пытаясь стать меньше, сжаться в комок, чтобы холод не забрал так много. И тут память, как кинопленка, начала отматываться назад. Не вчерашний день. Не позавчерашний. А тот момент, с которого все началось. Момент, когда я, такая умная и взрослая, решила, что игра стоит свеч.

«Мама… — прошептали мои пересохшие губы, и слово вырвалось само собой, парой белого облачка, тут же растаявшей в морозном воздухе. — Я хочу домой…»

Это была не просто фраза. Это была мольба, вырвавшаяся из самой глубины моего измученного существа. Дом. Теплый пол с подогревом на кухне. Запах маминых котлет. Надоедливый, но такой уютный звук телевизора в гостиной. Моя кровать. Мягкое, чистое одеяло.

А здесь… здесь был только сквозняк, гуляющий по бесконечному цеху, и тишина, такая оглушительная, что в ушах начинало звенеть.

Я подняла голову и увидела одно из грязных окон. На стекле, в тех местах, где еще осталась рама, лежал узор из инея — причудливый, красивый и бесконечно жестокий. А за стеклом, в сером предрассветном муре, медленно и бесстрастно падал снег. Он засыпал другой мир. Тот, откуда я сбежала. Тот, в который мне сейчас нужно было как-то вернуться.

Сколько времени прошло? День? Два? Я сжала виски пальцами, пытаясь сосредоточиться. Концерт… был вечером. Потом ночь. Потом еще день… и еще ночь. Эта ночь.

Значит, прошло двое суток? Больше?

«Всего два дня назад?» — подумала я с горьким, почти истерическим смешком, который застрял у меня в горле.

Два дня назад я сидела за завтраком на своей кухне. Два дня назад я злилась на маму из-за какой-то ерунды. Два дня назад я думала, что самая большая проблема в моей жизни — это скука и непонимание.

Как же я ошибалась.

Самая большая проблема была здесь, в этом ледяном аду, в этом другом мире, куда я сама себя загнала. И единственной мыслью, единственным желанием теперь было — стереть эти двое суток. Вернуться назад. Отменить свою глупую, роковую игру. Но игра была окончена. И началось что-то другое. Что-то под названием «выживание».

Глава 1: Серая мука

Дверь в прихожую захлопнулась с таким звуком, от которого содрогнулись стены

в моей комнате. Это не был громкий хлопок — это был финальный аккорд, тяжкий и бесповоротный, симфонии нашего с мамой очередного сражения. Я стояла посреди ковра, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и вся дрожала,

как струна, которую дернули и бросили. Воздух был густым и горьким от невысказанных — или, наоборот, выкрикнутых — обид.

«Вера, ты совсем не помогаешь! Ты живешь в своем мире! Двойка по алгебре!

И посуда! Я же просила тебя утром!»

Ее слова, точные и острые, как лезвия, все еще резали меня изнутри. Они висели

в комнате, смешиваясь с запахом моих духов и пыли на учебниках. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Не помогло. В горле стоял ком, горячий и неудобный, грозящий превратиться в слезы. Но я не позволю.

Я не буду плакать. Плач — это слабость, а слабость — это признать, что она права.

Я подошла к окну и отдернула занавеску. За стеклом плыл мой родной пригородный городок, Ревда. Серый. Безнадежно серый. Небо низкое, свинцовое, готовое в любой момент разразиться мокрым снегом. Однотипные пятиэтажки,

как коробки, расставленные скучающим великаном. Голые, заледеневшие деревья

в палисаднике. Машины, медленно ползущие по заснеженной дороге. Скука, давящая и всепоглощающая, которая въелась в стены домов, в асфальт, в сами лица прохожих, спешащих по своим неважным делам.

Я чувствовала себя узником. В этой комнате, в этой квартире, в этом городе.

Клетка была со мной везде. Ее решетками были мамины вечные «надо» и «должна», скучные уроки в школе, где я была просто номером в журнале, и этот вечный, непроглядный серый цвет за окном. Мне было четырнадцать, а казалось, что я уже прожила всю свою жизнь и увидела все, что могла. И это «все» умещалось в маршруте «дом-школа-дом».

Мое отражение в оконном стекле было размытым, призрачным. Бледное лицо, темные глаза, в которых плескалась одна сплошная тоска. Растрепанные волосы.

Я корчила ему гримасу, а оно, это отражение, корчилось в ответ, искажаясь

в потоке набегающих слез.

«Они не понимают! Никто не понимает!» — этот крик звучал у меня в голове бесконечным эхом.

Мама думала, что все проблемы решаются вымытой посудой и решенными уравнениями. Она не видела, что внутри меня бушует буря, что мне тесно, я задыхаюсь. Она видела лишь дневник с двойками и грязную тарелку в раковине.

И эти мелочи, эти ничтожные пустяки, перевешивали все мое «я», все мои мечты

и страхи.

Я отвернулась от окна и упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Она пахла стиральным порошком и… домом. Тем самым домом, который сейчас казался мне тюрьмой. Я ненавидела этот запах. Ненавидела уютные розовые обои, которые сама же когда-то выбирала. Ненавидела плюшевого мишку, сидевшего на полке, — свидетельства моего детства, от которого меня тошнило.

Давление. Оно было везде. В школе — от учителей, требующих идеальных знаний по предметам, которые мне никогда в жизни не пригодятся. От одноклассников,

с их стайным мышлением и оценками «круто» или «не круто». Дома — от мамы,

с ее вечным разочарованным взглядом. Она не кричала постоянно. Нет. Ее тихое, усталое: «Веруня, я же на тебя надеялась» — било в тысячу раз больнее любого крика. Оно вызывало жгучую вину, которую я не знала, как заткнуть. Казалось, весь мир ждал от меня чего-то, чего я не могла дать. Какой-то правильности.

Какого-то взросления. А я… я просто хотела чувствовать что-то, кроме этой серой муки. Спасал от этого только один мир. Мой мир. Я потянулась к наушникам

на прикроватной тумбочке. Провода запутались, и я с силой дернула их, едва не порвав. Наконец, я вставила их в уши и запустила музыку на своем старом смартфоне.

И мир изменился.

Первые же гитарные риффы группы «Тени Городов» пронзили тишину, как ток. Потом голос солиста — хриплый, надломленный, полный такой же боли и злости, что клокотала во мне. Он пел о свободе. О побеге из серых улиц. О том, чтобы стать тенью, слиться с ночным городом, исчезнуть и найти себя заново. Это была не просто музыка. Это был гимн. Мой гимн.

Я закрыла глаза, и комната исчезла. Не стало маминых упреков, не стало двоек по алгебре, не стало Ревды. Я была там, в их песнях. На огромной, незнакомой улице мегаполиса, где огни реклам слепят глаза, где шумно, многолюдно и где тебя никто не знает. Где ты не «дочь Марии Петровны» и не «ученица 8Б», а просто… Тень. Свободная и никому не принадлежащая.

Я представляла себе их концерты. Море рук, прыгающие в такт ритма люди, грохочущие барабаны, которые отдаются в груди вибрацией. Энергию, которая сносит крышу. Я видела себя там. В первом ряду. С криком на устах, с поднятыми руками. Совершенно одну, но при этом — часть чего-то огромного и настоящего.

Музыка выжигала из меня обиду и злость, оставляя после себя лишь сладкую, щемящую тоску по чему-то большему. По другой жизни. Она была моим кислородом в этой затхлой атмосфере.

Наушники выдернули из ушей. Я вздрогнула и открыла глаза. Реальность с грохотом обрушилась обратно. В ушах стояла оглушительная тишина, а на экране телефона мигало уведомление от Ани.

Аня: Ну что, как оно? Пережила бурю?

Я слабо улыбнулась. Аня была моим якорем. Единственным человеком, который если и не понимал до конца моего бунта, то хотя бы принимал его. Мы были с ней как инь и ян: она — спокойная, рассудительная, отличница и мамина гордость, я — вечный ураган проблем и неоправданных ожиданий.

Я: Все. Я больше не вынесу этой тюрьмы. Она опять читала мне лекцию о ответственности. Из-за тарелки, Ань! Из-за одной тарелки!

Аня: Ну, мамы такие. Терпилка. Скоро все наладится.

Я: НЕ НАЛАДИТСЯ! Ничего здесь никогда не наладится! Ты не видишь? Мы тут гнием заживо! Этот город — кладбище мечт. Я не могу так больше.

Я встала и снова заходила по комнате, нервно таппая по экрану. Во мне снова закипела та самая буря. Музыка пробудила во мне не успокоение, а жажду действия.

Я: Мне нужно отсюда выбраться. Хоть на денек. Просто исчезнуть, чтобы никто не доставал, не учил жизни, не тыкал моими же ошибками.

Аня: Вера, не начинай. Ты опять про свою идею?

Да, я была про свою идею. Идею, которая родилась у меня пару недель назад и с тех пор не давала покоя. Идею, которая казалась единственным возможным побегом.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на себя — на свою новую, «взрослую» версию. На лицо, еще заплаканное и злое, но в глазах уже горела искра. Искра вызова.

«Они думают, я еще ребенок? Что я ничего не могу? Что без них я пропаду?»

Я вспомнила сайт с той игрой. «Исчезни на 24 часа». Девиз гласил: «Стань тенью. Ощути вкус настоящей свободы. Докажи, что ты можешь все». Там были восторженные отзывы таких же, как я, подростков. Они писали, что это перевернуло их жизнь, что они почувствовали себя сильными и независимыми.

А потом я вспомнила про концерт «Тени Городов», он будет в Екате через неделю. Вечером в четверг.

Идея сложилась в моей голове, как пазл. Идеальный, блестящий, опасный пазл.

Я поеду на концерт. Одна. И заодно сыграю в эту игру. Я исчезну всего на 24 часа. Без телефона. Ни с кем не свяжусь. Я докажу им всем. И самое главное — докажу себе, что я не беспомощная девочка, которую нужно контролировать. Я смогу.

Я посмотрела в свое отражение, и оно смотрело на меня с решимостью, которой я не чувствовала еще пять минут назад.

«Я просто уйду, — прошептала я. — Ненадолго. Просто, чтобы вздохнуть, а потом вернусь. Они даже не успеют испугаться».

Это была ложь, которую я сама себе говорила, чтобы было не так страшно.

Но в тот момент я верила в нее. Верила, что это будет всего лишь маленькое приключение. Краткий побег из серой муки.

Я не знала, что готовлю себе другую муку. Не серую и унылую, а холодную, голодную и абсолютно черную. Такую, от которой не спасают даже самые громкие песни.