Пролог. Невеста в тени
Санкт-Петербург не спал. Он никогда по-настоящему не засыпает — этот город белых ночей, гранитных набережных и дворцов, хранящих эхо имперских балов. Но та ночь выдалась особенной: над Невой сгустилась непроглядная декабрьская тьма, а с Финского залива дул пронизывающий до костей ветер, гнавший колючую поземку. В такую погоду даже фонари на Миллионной улице казались тусклыми и одинокими стражами.
Внутри особняка графского рода Ланских царил совершенно иной микроклимат. Здесь было душно от жара сотен свечей, запаха хвои, дорогого парфюма и тающего воска. Дом гудел, как растревоженный улей. Завтра, ровно в полдень, старшая дочь, Екатерина, должна была стать женой князя Арсеньева. Это был не просто брак — это был династический союз, слияние капиталов и политических интересов, о котором договаривались ещё тогда, когда дети делали первые шаги. Весь высший свет замер в предвкушении триумфа Ланских.
Подготовка шла полным ходом. В бальной зале репетировал струнный квартет, пытаясь настроить инструменты сквозь гул голосов прислуги. На кухне повара сбились с ног, готовя закуски для ночного фуршета после венчания. А на втором этаже, в будуаре невесты, развернулась главная баталия.
— Катрин, умоляю! Ты погубишь нас всех! — шептала мать, заламывая руки. Её лицо, обычно бледное и аристократичное, пошло красными пятнами. — Отец этого не переживёт. Арсеньевы потребуют неустойку, мы разорены!
Катя стояла перед высоким трюмо, но не видела своего отражения. Она смотрела сквозь него, куда-то в пустоту. Подвенечное платье из тяжелого атласа цвета слоновой кости, расшитое речным жемчугом, висело на манекене, словно саван. Оно было великолепным, шедевром портновского искусства, но оно душило её. Каждая жемчужина казалась каплей свинца.
— Я люблю его, мама, — тихо, но твёрдо произнесла Екатерина, поворачиваясь к матери. В её глазах не было ни слез, ни страха — лишь стальная решимость человека, сделавшего окончательный выбор. — Я люблю Михаила. И я выйду за него, пусть даже нам придётся жить в мансарде на Васильевском острове.
Михаил. Его имя она произносила как молитву. Бедный, гениальный художник, чьи картины дышали свободой, которой ей так не хватало. Сегодня днём он ждал её в условленном месте, готовый бросить всё и бежать с ней хоть на край света.
— Ты сошла с ума! — голос отца прогремел из дверного проёма. Граф вошёл неслышно, тяжёлой поступью. Его седые брови были сведены к переносице. — Ты опозорила наш род. Твоя сестра… твоя тихая Анна пожертвует собой завтра утром. Она выйдет к алтарю вместо тебя, чтобы спасти хотя бы остатки чести.
Имя младшей сестры прозвучало как приговор. Анна. Тихоня, книжница, которая всегда жила в тени своей ослепительной сестры. Катя почувствовала острый укол совести, который тут же сменился эгоистичным облегчением. Есть выход. Кто-то другой возьмёт на себя эту роль.
— Нет, папа, — прошептала она, чувствуя, как внутри разгорается огонь бунта. — Никто не будет жертвовать собой ради моего долга. Я сама отвечу за свой выбор.
Она подошла к окну. За стеклом бесновалась метель, скрывая очертания города. Это было идеальное прикрытие. Не сказав больше ни слова, Катерина схватила со стула свою соболью шубку, накинула её поверх простого домашнего платья и достала из шкатулки маленький бархатный мешочек — свои фамильные драгоценности. Это было её приданое, её капитал на новую жизнь.
Мать упала в обморок. Отец застыл каменным изваянием.
Катя последний раз взглянула на белоснежное платье на манекене. Затем она открыла створки высокого французского окна, впустив в комнату ледяной порыв ветра и запах снега. Не оглядываясь, она перешагнула через подоконник и растворилась в белой мгле петербургской ночи, оставив позади мир золота, титулов и холодного долга ради одного-единственного слова — «любовь».
