Читать бесплатно онлайн книгу автора  Дневник макарухи

Стася Берг

Оглавление

Глава 1

Приятно познакомиться, или как я до такого докатилась

Меня зовут Анаит. Мне тридцать с хвостиком, и я — макаруха. Не монахиня, не прихожанка, не «жена священника» — а что-то между. Полуцерковная, полусветская. Женщина в фартуке, с платком и чувством юмора, которое точно не по уставу. Макаруха — это жена дьякона. Не священника. Пока что.

Я это поняла, когда в первый же месяц замужества старая Шушан, заворачивая очередную сплетню в полиэтиленовый пакет с лавашом, сказала:

— Макаруха — не еда. Это уже почти служение. Только без зарплаты.

И добавила, щурясь:

— Ты теперь в платке и под наблюдением.

Я живу в Армянском квартале Старого города Иерусалима. В доме, которому больше лет, чем моим страхам. На втором этаже, с балконом, выходящим в улочку, по которой ежедневно проходят паломники, коты и великие споры о цене на инжир. Наш дом пахнет мылом, воском, пылью, кофе, специями и — чуть-чуть — нервами. Стены тонкие, соседи громкие, а я каждый день просыпаюсь с ощущением, что я не здесь родилась, но точно сюда попала не просто так.

В платке я хожу не потому, что «положено». Сначала — из уважения. Потом — чтобы отличаться от туристов, которые принимали меня за экскурсовода:

— Excuse me, where is the Church of the Holy Sepulchre? (Извините, где находится Храм Гроба Господня?)

— Down the street, left, and ask Jesus for further instructions. (Спуститесь по улице, поверните налево, а дальше спросите у Иисуса — Он подскажет.)

А теперь — потому что это моя броня. Мой способ сказать: я здесь. Я своя. Я в системе. Хоть и не всегда вписываюсь.

Как я до такого докатилась? Честно? Я просто влюбилась.

Мы встретились у Голгофы. Классика жанра. Он держал кадило, я — взгляд. Он смотрел в Евангелие, а я — на него, как в личное откровение. Вардан был уже тогда дьяконом: высокий, спокойный. Голос у него — будто он кадит даже, когда просит подать соль. А я — армянская девчонка, из семьи с длинной историей и ещё более длинными ожиданиями. На мне был платок, но не по церковной привычке — просто из стиля. Я ещё не знала, что скоро он станет символом моего нового мира.

Мы не ходили на свидания. Просто встречались у храмов, книжных полок и ларьков с пахлавой. Он рассказывал про службу, я — про соседку Маро, которая уверена, что мой кот проклят. Он молчал много, а я училась понимать его молчание как комплимент.

Через месяц он сказал:

— Анаит, я не могу обещать тебе спокойной жизни. Но могу обещать, что буду рядом. Даже когда всё будет валиться. Если ты готова — иди рядом.

Я не ответила словами. Просто пришла на следующий день в длинной юбке. С платком. С жасмином за ухом. В платье, которое было маминым. С кольцом, которое когда-то носила бабушка. И с уверенностью — в том, что я ничего не понимаю. Но хочу идти.

В Армянском квартале нельзя просто жить. Тут живут на виду. Каждый шаг — под наблюдением как минимум трёх тётушек, двух котов и половины соседского чата.

— Видели, Анаит опять ходила без платка. Совсем светская стала.

— А я слышала, она по-английски разговаривает с туристами!

— Пропала девочка.

А я — не пропала. Я просто ищу, где мои границы. Между духовностью и пирогами. Между «что скажут» и «что чувствую я».

Сначала я пыталась быть идеальной. Пекла мацуновые пироги по рецепту матушки Нвард, стирала рубашки Вардану с молитвой на губах, отвечала на каждую фразу соседей с улыбкой, молилась по часам, как будто это зарядка. А потом поняла: макаруха — это не роль. Это состояние души. Усталая, но светлая. Тихая, но с огоньком. Служащая — но не растворившаяся.

А храм… Храм — это не только дом Вардана. Это и мой дом. В нём пахнет ладаном, ветром с улицы и чужими слезами. Я здесь впервые услышала, как он поёт Սուրբ Աստուած (Surp Astvats — Святой Бог).[1]И впервые поняла: святость — это не громко. Это — точно.

Так вот. Приятно познакомиться.

Я — Анаит. Пеку пахлаву, глажу орари[2] и умею молчать в правильный момент. Я не святая. Я просто люблю. Вардана. Эту улицу. Кота, который к нам так и не прописан. И себя — такую, какая получилась.

 Սուրբ Աստուած (Surp Astvats) — армянское: «Святой Бог». Один из ключевых гимнов армянской литургии.

 Орарь — длинная узкая лента, часть облачения дьякона. Символизирует духовный меч и служение.

Глава 2

Пахлава, пост и пробитый таз — Великий пост глазами хозяйки

Великий пост — это не диета. Это испытание. Особенно если ты — макаруха с репутацией «умеет постное сделать вкусным». И вот — утро. Я готовлю постную пахлаву. Паломники в пекарне заказали «что-нибудь без греха, но с орехами». Я пообещала. А потом вспомнила, что на дворе Великий пост, а у меня — только мука, вода, мёд, грецкие орехи и лёгкое отчаяние.

Уже в первую неделю поста я поняла: я снова переоценила свои силы. И недооценила старый алюминиевый таз.

Тот самый таз стоит у нас на кухне с незапамятных времён. Он был здесь до нас. Служил ещё матушке монаха, который потом уехал в Канаду «по благословению». Когда мы въехали в дом, таз уже жил своей жизнью. Его использовали под тесто, варенье, помидоры, бельё, один раз даже для крещенской воды — потому что «больше нечего было брать». Я к нему привыкла. Старый, шершавый, тёплый, с маленькой вмятиной сбоку и характером. На дне — царапина в форме креста. Соседка Маро уверена, что это знак. Сестра Марине — что это признак того, что «его пора выбросить». А я держалась за таз. Потому что он, как и брак: с трещинами, но живой.

— Анаит, ты тесто делаешь или скрижали ваешь[1]?

— Вардан, не мешай моему вдохновению. Тесто любит тишину. В отличие от тебя.

Он смеётся. Я — нет. У меня в руках качалка, на голове платок, а в душе целый духовный фронт. Пахлава — постная. Настроение — тоже.

Пост в Армянском квартале — это как финал «Игры престолов», только без драконов, но с горами посуды и женсоветом, который знает, кто, когда и с кем вчера грешил взглядом у лавки с халвой. На кухне пахнет мускатным орехом, лимонным соком и моим отчаянием. В тазике для начинки зреет грецкий орех с корицей. Кот ходит по кухне с видом человека, который слышал слишком много. Его усы подрагивают, как будто он молится о сливочном масле.

— Анаит джан, ты, говорят, сегодня пекла? — спрашивает Маро, выглянув с балкона.

— Пекла. Постные. С орехами.

— А у тебя пахло как на Пасху.

— Это моя душа выгорает на корице.

Я бросаю последний взгляд на тазик. Мы с ним — соратники. Он терпел мои ярости, когда тесто рвалось, и мои мольбы, когда орехи кончались. Но сегодня… Сегодня он сдаёт позиции.

Первый звоночек прозвучал, когда я налила в него воду. Она ушла. Сквозь трещину. Тонкой струйкой потекла по столу, как моя вера в собственные кулинарные способности.

— Вардан! Таз протёк!

— Как это — протёк?!

— Как… прорвало. Дно. Всё. Апокалипсис в муке.

— Ты его перегрузила?

— Я не знаю! Может, он решил тоже соблюдать пост и вышел из строя.

Мы оба замерли над тазом. Картина была эпической: вода с мукой текла по столу, по ножке, по полу. А я стояла — и смеялась. Сквозь слёзы. Потому что в этот момент лопнула не только посуда, но и мой запас смирения.

Но постная пахлава ждала. Она не принимает оправданий. Я переложила тесто в миску, как потерпевшего. Вытерла стол. Выдохнула. А потом… пошла делать пахлаву. Потому что кто, если не я? И когда, если не сейчас?

Тесто было капризным, как я в понедельник. Требовало внимания, тепла и внутреннего мира. Постная пахлава — это искусство. Тесто — тонкое, почти как исповедь. Орехи — пережаренные, с характером. Мёд — тёплый, чтобы не схватился, как обида на тётю Анжел. Корица, гвоздика, немного цедры — и всё это складывается слоями, как моя жизнь: послушание, упрямство, немного веры, немного сомнений. Запах в кухне стоял такой, что даже кот заплакал. Или это я.

Когда я поставила пахлаву в духовку, мне захотелось лечь на пол. Просто лечь. И пусть всё происходит без меня. Но вместо этого я пошла в пекарню. Потому что кто-то не пришёл на смену, кто-то заболел, кто-то устал. А я — Анаит. И у меня есть фартук.

Сестра Марине увидела меня и сказала:

— Ты выглядишь, как человек, у которого сгорело что-то важное.

— Почти. У меня протёк таз.

— Это метафора?

— Это буквально таз.

— А пахлава?

— На грани блаженства.

Вечером, уже дома, Вардан сказал:

— Может, купим новый таз?

— Нет. Этот надо заштопать.

— Это же металл!

— Я просто… не хочу выбрасывать то, что служило верой и правдой.

— Это про таз или про тебя?

Я молча включила чайник. Кот посмотрел на нас, вздохнул, запрыгнул в таз — уже пустой, но всё ещё тёплый. И я подумала: может, вера — это и есть умение не выбрасывать то, что треснуло, если оно по-прежнему способно согревать.

 Скрижали ваешь — ироничное выражение, отсылающее к библейским скрижалям (таблицам с десятью заповедями). Здесь означает: ты что, вечную истину высек? Говорится, когда кто-то слишком пафосно или уверенно формулирует что-то, будто это истина последней инстанции.

Глава 3

Орарь, утюг и я в слезах (но с верой)

Иногда любовь — это просто не гладить то, чего ты не понимаешь.

Но я, как обычно, решила проявить инициативу.

Как говорит тётя Анжел: «Когда женщина берётся за то, что ей не поручали — жди катастрофу или варенье.»

Увы, в этот раз было не варенье.

День начался спокойно.

Слишком спокойно — а значит, подозрительно.

Солнце пробивалось сквозь штору, кот вальяжно растянулся на подоконнике, Вардан — ещё в душе.

Кофе уже закипал, а я на автомате начала приводить в порядок квартиру, в надежде успеть почувствовать себя «женой, у которой всё под контролем».

На стуле в спальне, как всегда, лежал орарь Вардана.

Тонкий, длинный, с вышивкой и историей.

Полуразвернутый, небрежно переброшенный через спинку.

Как будто это не литургический символ, а полотенце после бани.

Я остановилась.

Смотрела на него пару секунд.

И — о, великая женская мысль: «А что, если его чуть-чуть отпарить?..»

Без фанатизма.

Просто — выпрямить залом у шва, чтобы на службе лежал ровно, а не как у охранника в супермаркете.

Я достала утюг.

Развернула гладильную доску — та, как обычно, скрипнула, как старый диакон в коленях.

Положила орарь на мягкое полотенце, чтобы не повредить вышивку.

На лице — сосредоточенность. В душе — тревога.

Помолилась в уме. Установила режим «шёлк».

И начала.

Шшшш… Пых. Тссс.

Что-то запахло.

Не кадило.

Это был запах расплавленного синтетического золота и моей горящей совести.

— Анаит?.. — донеслось из ванной.

— Да, любимый? — (голосом на три октавы выше обычного).

— А что пахнет?

Я резко выдернула вилку из розетки.

Сердце застучало. На губах — соль. На ладонях — па