Читать бесплатно онлайн книгу  Любить не плоть, а то, что потеряли

автор Юрий Ямилов

Оглавление

«Любить не плоть, а то, что потеряли»

Как дышать врозь одним воздухом?

Пролог

Страницы открываются. Вместе с ними открывается пространство, которого секунду назад не было. Воздух становится чуть плотнее, тени в углах — глубже, тишина перестаёт быть просто отсутствием звуков.

Тот, кто читает эти строки, ещё не знает, куда они ведут. Может быть, текст сам нашёл его — случайная ссылка, забытый файл, чужой голос в наушниках. Слова умеют находить своих читателей, и никто не знает как. Но если эти строки попались на глаза — значит, в этом есть необходимость.

В этом повествовании можно увидеть женщину, которая не может заставить себя вымыть тарелку. Мужчину, который смотрит в окно и думает о той, кого никогда не встречал. Адама и Еву — не в раю, а в чужой памяти. Предательство, которое было не предательством, а любовью. Смерть, которая была не концом, а началом.

Где-то между этими строчками можно увидеть и себя. Не обязательно сразу. И не обязательно смотреть в упор.

Настя уже зашла в квартиру. Она сбросила туфли у порога и, не зажигая света, прошла на кухню. Можно войти вместе с ней. Можно остаться на пороге. Никто не будет настаивать.

Если кто-то дочитает до конца, он, возможно, заметит: текст не закончился. Он просто перешёл в другое состояние — в мысли, в сны, в дыхание. И если вернуться к первой странице, она будет выглядеть иначе. Не потому, что изменились слова. А потому что изменился тот, кто их прочитал.

Часть первая. Кухня

Она сняла туфли у порога, не зажигая света, и прошла на кухню. Левая туфля была стоптана на каблуке — она это заметила, когда ставила их в ряд, и подумала, что надо отдать в ремонт, но теперь некому напомнить.

На кухне пахло остывшим жиром. Тарелка стояла на столе: гречка слиплась в ком, котлета была надкусана с одного бока, жир застыл белой матовой плёнкой, в которой размыто отражался жёлтый свет уличного фонаря. Настя села на табуретку, положила руки на колени и стала смотреть на эту плёнку.

Она вышла из здания суда около шести — сегодня рассматривали иск о разделе квартиры, и судья, уставшая и равнодушная, перенесла заседание на следующий месяц, потому что ответчик не явился. Из-за пробок добралась до дома только к восьми. Теперь было почти одиннадцать. Три часа она просидела на одном месте, не двигаясь, и за это время ни одна мысль не оформилась в слова. Только ощущение, что внутри что-то сломалось — не громко, не вдребезги, а так, как ломается пружина в старых часах: без звука, просто перестаёт держать.

Серёжа не доел утром. Сказал: «Я к папе хочу, у него нормальная еда», положил вилку и ушёл в школу. Она тогда не ответила. Стояла у плиты с лопаткой в руке и смотрела, как он застёгивает рюкзак, и думала: «Надо бы что-то сказать». Не сказала. Теперь он ночевал у отца, в чужой квартире, с чужой женщиной, которая, наверное, не забывает мыть тарелки вовремя.

Тишина в квартире была плотной. Холодильник включался с глухим рокотом — единственный звук, который нарушал покой, но не разрушал его, а только подчёркивал. За окном моросил дождь, мелкий, сибирский, бесконечный. Стекла запотели — она провела пальцем по одному из них, и на тёмном фоне осталась мокрая дорожка, которая через секунду снова затянулась.

Настя смотрела на тарелку и не могла заставить себя ни вымыть её, ни выбросить, ни просто убрать со стола. Раньше она всегда всё расставляла по местам: вилки — зубцами влево, книги — по алфавиту, жизнь — по расписанию. Теперь это умение исчезло. Она не знала, куда делось, но чувствовала, что оно покинуло её так же незаметно, как муж уходил из дома по утрам — не прощаясь, просто закрывая дверь.