Читать бесплатно онлайн книгу  Над оврагом в пшенице. Рассказы и повести

автор Николай Нелидов

Оглавление

Моей звездочке

Николай В. Нелидов
Над оврагом в пшенице
Рассказы и повести

Москва, 2026

Из жизни голубей и котов

Рассказ в монохроме

Жить на последних этажах огромных стеклобетонных монстров, населивших в последние десятилетия этот город было такой же несусветной глупостью, как и строительство этих самых монстров в климатической зоне, в которой практически более полугода свинцовые тучи столь низки, что даже спешащие по своим делам под зонтами люди, казалось, ощущали, как их внезапно зажившие собственной, личной жизнью зонты блуждают в этой туманно-облачной мгле боясь натолкнуться друг на друга…

Впрочем, наш герой, имя которому мы так и не дадим, ибо в паспорте оно еще как-то значилось, а в жизни уже давно стерлось за ненадобностью, о климатической несуразности как-то не задумывался. Он вообще в последнее время старался не задумываться о вещах, на которые не мог повлиять. К таковым относились: курс доллара, решения городской думы, фазы луны и, собственно, погода за окном. А за окном, как уже было сказано, полгода была хмарь, еще три месяца — слякоть, и лишь уцелевшие две недели августа город судорожно пытался изобразить южный курорт, натужно подставляя бледные спины под жидкое северное солнце.

Квартиру эту, на сорок седьмом этаже, он получил в наследство от дяди. Дядя был человеком оригинальным. В эпоху, когда все нормальные люди, почуявшие в 90-х запах больших денег, скупали недвижимость в Лондоне и на Рублевке, дядя купил «двушку» в строящейся башне в спальном районе. «Хочу быть ближе к облакам», — говаривал он, попыхивая трубкой. Наивный чудак. Он не знал, что облака в этих широтах — это не пушистые барашки с картин импрессионистов, а грязная промышленная вата, набитая мелкой водяной пылью, выхлопными газами и, кажется, самой субстанцией человеческой тоски.

Допив остывший кофе, наш герой, назовем его просто — Обитатель, подошел к панорамному окну. Зрелище открывалось величественное и одновременно тоскливое. Город внизу жил своей муравьиной жизнью. С высоты сорок седьмого этажа пробки казались еледвижущейся кровью в артериях, люди — хаотично мечущимися лейкоцитами, а редкие деревья — жалкими пучками мха на каменном панцире планеты.

Он включил телевизор, беззвучно, просто для компании. По ящику мелькали лица. Кто-то что-то страстно доказывал, размахивая руками, кто-то рекламировал средство для вечной потенции, обещая вторую молодость, кто-то пел под низкопробную фонограмму. Обитатель смотрел на эту пантомиму и думал о том, что звук здесь, в общем-то, и не нужен. Суть улавливалась безошибочно: все суетятся, врут, продаются и покупаются. Обычный вечер пятницы в эфире и на душе.

Ровно в восемь, как по расписанию городского шума, за стеной заиграла музыка. Там, в соседнем стеклобетонном отсеке, в точно такой же ячейке, жил Молодой Человек с Гитарой. Музыка была всегда одна и та же — незатейливый перебор и хриплый голос, исполняющий, судя по интонации, что-то глубоко личное и, вероятно, гениальное. Обитатель не слышал слов, но отчетливо различал в этих звуках претензию. Претензию на Высоцкого, на Цоя, на мировую скорбь, но на поверку выходило лишь мычание сытого, но почему-то очень несчастного теленка.

«Гримаса общества потребления, — машинально отметил про себя Обитатель, прихлебывая уже совсем холодный кофе. — Он не пишет музыку, он пишет свой образ в расчете на лайки в социальной сети. Гитарный перебор для него — такой же аксессуар, как шарф, небрежно намотанный на шею в квартире при температуре +25».

Музыка стихла так же внезапно, как и началась. Видимо, Молодой Человек с Гитарой получил свою дозу виртуальных сердечек и отключился, удовлетворенный. Наступила тишина. Такая густая и ватная, что в ней, казалось, можно было утонуть. Тишина сорок седьмого этажа. Внизу, внизу, наверное, слышен шум машин, крики пьяных, лай собак. А здесь — только гул ветра, который, ударяясь о стеклопакеты, создавал инфразвук, отдающийся где-то в затылке глухой болью. Многие жильцы таких «монстров» страдали мигренями, но упорно связывали это с магнитными бурями, а не с тем, что живут, по сути, в огромных камертонах, которые ветер раскачивает до состояния тонкого звона в позвонках.

Обитатель работал в офисе, который находился в точно таком же «монстре», только в центре. Утром он спускался в лифте. Лифт был отдельной песней. Это был не просто механизм для вертикального перемещения, а социальная пробирка, в которой на три минуты смешивались слои, в обычной жизни не пересекающиеся.

Вчера, например, с ним ехала Дама с Мопсом. Мопс, существо, выведенное искусственно настолько, что оно уже и дышало-то с трудом, смотрел на Обитателя влажными, невыносимо грустными глазами. Казалось, в них отражалась вся бессмысленность его чихуахуа-шпице-мопсовой жизни, полной «вискаса» и синтетических косточек. Дама, затянутая в леопардовое нечто, с губами, которые, казалось, сейчас лопнут от переизбытка накачанного в них наполнителя, говорила по телефону. Темы были глобальны и закольцованы: маникюр, измены мужа, отдых на островах, рестораны, и снова измены мужа с секретаршей и снова маникюр.

Обитатель слушал этот монолог, в котором слово «круто» мелькало чаще предлогов, и думал о том, что эта женщина — плоть от плоти города. Ее мир сузился до размеров ринга для боксеров-тяжеловесов: ринг этот — кожаный салон автомобиля, спальный район, торговый центр, фитнес-клуб и обратно. Она искренне считала себя счастливой, потому что ее жизнь была заполнена до краев этой возней. Пустота не заглядывала в ее душу, потому что души, как отдельного помещения, там, видимо, и не было. Вместо нее был зал ожидания, всегда полный народа и суеты.

Лифт останавливался, выпуская Обитателя в холл. Здесь, внизу, город врывался в легкие всеми своими многоликими миазмами. Пахло жареной картошкой из ларька, выхлопом, резиной от бесчисленных самокатов и мочой — неизменным спутником всех каменных джунглей, который, кажется, уже въелся в асфальт на молекулярном уровне вместе с выплюнутыми кем то жвачками.

По дороге к метро он проходил мимо бабушки, торгующей вязаными носками. Бабушка была из тех, кто пережил войну, строил, восстанавливал, а теперь доживал свой век, сидя на складном стульчике у входа в подземный переход. Она смотрела на спешащих людей с той особой крестьянской мудростью, в которой читался немой укор: «Я землю пахала, а вы тут резинки жуёте и в телефоны тыкаете». Рядом с ней на асфальте сидел бомж с собакой. Собака, в отличие от мопса, была обычной дворнягой, в умных глазах которой отражалась вся грусть этого бренного мира. Бомж и собака смотрели на поток людей, не прося милостыню, а просто наблюдая. Они были единственными, кто никуда не спешил. Обитатель, встречаясь взглядом с собакой, всякий раз испытывал неловкость за непонятно откуда взявшееся желание извиниться не понятно за что.

Метро. Отдельный филиал ада, который архитекторы, сами того не ведая, построили по чертежам Данте. Здесь происходило самое страшное — ежедневная, добровольная дегуманизация. Утром — озлобленные, невыспавшиеся лица. Вечером — обесточенные, выпотрошенные лица офисного планктона. Все смотрели в телефоны. Телефоны стали последним бастионом приватности. Спрятавшись в светящийся прямоугольник, человек мог делать вид, что он не в этом вагоне, не в этой тесноте, не в этом городе. Он где-то там, в ленте новостей, где война соседствует с котиками, а котики — с рецептом невиданного торта. Информационная шизофрения стала нормой жизни.

Обитатель поймал себя на мысли, что и сам так делает. Он листает ленту, видит пост бывшего одноклассника, который теперь «успешный коуч». Одноклассник этот в школе писал сочинения с тремя ошибками в слове «еще», а теперь учил людей «жить в потоке изобилия», «монетизировать свое предназначение» и «периодически выходить из зоны комфорта». «Вот она, главная гримаса, — подумал Обитатель. — Из всех щелей теперь лезут гуру, адепты и пророки. Раньше для этого надо было идти в пустыню, тридцать лет поститься и общаться с духами. А теперь достаточно купить курс по SMM и накупить дешевых аватарок. Чем хуже дела в стране, тем больше пророков. И все они почему-то хотят твоих денег, а не спасения твоей души».

В офисе было скучно. Работа его, связанная с корпоративной отчетностью, напоминала перекладывание бумажек с места на место. Он был маленьким винтиком в большой мясорубке, которая перемалывала время, нервы и мечты, выдавая на выходе, в лучшем случае, скромную зарплату. Коллеги его, в основном молодые люди и девушки в стильных очках без диоптрий, с кофеманией и вечной усталостью в глазах, казались ему инопланетянами. Они говорили на своем птичьем языке: «коннектиться», «питчить», «онбординг», «дедлайн горит». Это был новояз, призванный замаскировать пустоту их деятельности. Они не строили дома, не лечили людей, не писали книг и картин. Они просто создавали видимость работы, пересылая друг другу файлы и проводя бесконечные «синхронизационные встречи», на которых решалось, как именно они будут дальше делать вид, что работают.

Особенно бесила Обитателя Света из бухгалтерии. Света была девушкой неглупой, но одержимой идеей «успешного успеха». Она читала книжки про то, как стать миллионером до тридцати (до тридцати оставалось два года), ходила на тренинги личностного роста и постоянно вещала о «расширении зоны комфорта». Комфорт, в ее понимании, ограничивался покупкой нового айфона в кредит и поездкой на выходные в горы, который она упорно называла «лофтовым местечком». Обитатель как-то не выдержал и спросил ее: «Света, а в чем, собственно, смысл? Ну, станешь ты миллионером, купишь себе квартиру в таком же „монстре“, машину, сумку… А дальше? Что ты будешь делать с той пустотой, которая останется, когда все цели будут достигнуты?». Света посмотрела на него как на сумасшедшего, пробормотала что-то про «негативное мышление и токсичность» и ушла, обиженно цокая каблуками. Она не понимала вопроса. Для нее смыслом был сам процесс достижения. Остановка означала бы смерть.

Вечером, вырвавшись из офисного плена, Обитатель решил не ехать сразу домой. Он зашел в бар. Не в модное место с крафтовым пивом и хипстерами, обсуждающими экзистенциализм Камю за бокалом кислого эля, а в простую рюмочную на первом этаже старой хрущевки, каким то чудом уцелевшей среди стекла и бетона.

Здесь пахло не кофе и свежей выпечкой, а квашеной капустой, дешевым табаком и временем. За стойкой сидел мужик в тельняшке, с лицом, которое, казалось, помнит оттепель, застой и перестройку. Он пил водку, не закусывая, и смотрел в одну точку на стене. Бармен, сонный парень с серьгой в ухе, лениво протирал стакан.

Обитатель взял сто грамм и сел в углу. Мужик в тельняшке, видимо, почувствовав родственную душу, повернулся к нему.

— Скучно, — сказал он. Не спросил, а констатировал.

— Скучно, — согласился Обитатель.

— Я вот думаю, — продолжил мужик, — раньше хоть понятно было. Враг был — вот он, за бугром. Идеалы — вот они, в книжках. А сейчас… Враг у каждого свой, внутри сидит. Идеалов нет, одни бренды. Живем, как в вакууме. Я на пенсии, сын в столицу уехал, «успешным» стал. Приезжает раз в год, на майские. Говорит: «Ты, батя, в депрессии, сходи к психологу». Психологу! Я, говорит, своему пять тыщ плачу, он мне помогает «проживать травмы». Какие травмы, ё-мое? Войну прожил, завод прожил, развал прожил, а тут травмы у него… С жиру бесятся.

— С жиру, — кивнул Обитатель, понимая, что мужик этот, со своей простой философией, гораздо мудрее всех этих коучей и Свет из бухгалтерии. Он знал цену вещам. Цену хлебу, цену труду, цену молчанию. А его сын и миллионы таких же сыновей потеряли эту цену, заменив ее ценниками.

Разговор этот странным образом успокоил Обитателя. Он понял, что его одиночество — не личная драма, а эпидемия. Город-монстр не просто отделял людей этажами и стенами, он создавал вакуумные прослойки между душами. Все были рядом, в тесноте, в давке, но каждый был сам по себе, в своей персональной капсуле, из которой транслировал в мир отфотошопленные картинки своего «счастья».

Вернувшись домой, на свой сорок седьмой этаж, он подошел к окну. Город внизу переливался миллионами огней. Красиво, ничего не скажешь. Как огромная электронная схема. Но Обитатель знал, что каждый огонек — это клетка. Чья-то клетка. И в каждой клетке сидит такой же, как он, зверь, прирученный городом, выдрессированный социумом, загнанный в рамки кредитов, ипотек и бессмысленной суеты.

Он вспомнил фильм, который смотрел на днях. Там показывали пустыню Сахара. Бескрайние пески, ни души, тишина. И герой фильма говорил: «Здесь чувствуешь себя по-настоящему свободным». Обитатель тогда хмыкнул: «Свободным от чего? От людей?» А сейчас понял. Свободным от этой бесконечной, изматывающей, фальшивой игры под названием «жизнь в большом городе». Свободным от необходимости улыбаться, когда тошно, от необходимости казаться успешным, когда внутри провал, от необходимости потреблять, когда душа просит хлеба, а ей суют очередной айфон.

Утром следующего дня случилось событие, выбившее Обитателя из колеи. Пока он варил кофе, за окном что-то мелькнуло. Он подошел ближе и обомлел: на карнизе, снаружи, сидел голубь. Обычный сизый городской голубь, каких миллионы гадят на памятники и подоконники. Но здесь, на сорок седьмом этаже, в царстве ветра и холода, он выглядел как посланец иных миров. Голубь сидел неподвижно, нахохлившись, и смотрел прямо на Обитателя сквозь стекло. В его маленьком глазке не было страха, не было просьбы, было что-то другое. Какая-то древняя, птичья мудрость, смешанная с усталостью от этого же города, от этой же жизни.

Они смотрели друг на друга минуту, другую. Обитатель боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть странное видение. Потом голубь вздохнул (Обитатель готов поклясться, что слышал этот вздох сквозь стеклопакет), расправил крылья и… полетел не вниз, как все нормальные голуби, а вверх. Он взмыл над крышей, над городом, в самые низкие свинцовые тучи и исчез в них, словно растворился в этой хмари.

Обитатель долго стоял у окна. В голове крутилась дурацкая мысль: «А ведь он счастливее меня. Он может улететь. А я привязан. Привязан к этой квартире, к этой работе, к этому городу. Невидимой, но прочной пуповиной страха. Страха остаться без денег, без статуса, без привычного комфорта. Мы все, как тот мопс, выведены искусственно и уже не можем выжить в дикой природе. Дикая природа теперь там, за окном, в облаках. А мы тут, в уютных клетках, с центральным отоплением и видом на другие клетки».

Этот голубь стал для него символом. Маленьким пернатым бунтарем, посмевшим усомниться в правилах игры. В тот же день в офисе произошла очередная «синхронизация», на которой объявили о грядущем сокращении. Оптимизация, так это называлось. Слово было красивое, стерильное, как операционная. Оно не пахло кровью и слезами, а пахло офисным освежителем воздуха.

Обитатель смотрел на лица коллег, на которых застыла смесь страха и деловой озабоченности, и вдруг его прорвало. Его, всегда молчаливого и замкнутого, словно бес попутал. Когда начальник отдела, лысоватый мужчина с глазами акулы, вещал о «новых вызовах и горизонтах», Обитатель поднял руку.

— Скажите, Иван Петрович, а куда мы, собственно, летим? Вот эти все наши «горизонты», «векторы», «драйверы роста»… Мы отчитываемся, планируем, оптимизируем. А ради чего? Чтобы в конце месяца получить зарплату и купить китайский телевизор с изогнутым экраном? Чтобы съездить в Турцию и там две недели пить дешевое пиво у бассейна, глядя, как такие же, как мы, менеджеры наполняют свои пивные животы? Это и есть счастье? Это и есть смысл?

В комнате повисла звенящая тишина. Начальник поперхнулся на полуслове. Коллеги смотрели на Обитателя с ужасом и любопытством, как на смертника, который вдруг начал плевать в сторону прокурора. Света из бухгалтерии закатила глаза и демонстративно уткнулась в ноутбук.

— Вы… вы не понимаете задач компании, — наконец выдавил начальник. — Это рынок, конкуренция…

— Да при чем тут компания? — перебил Обитатель, удивляясь собственной смелости. — Я про нас. Про людей. Мы же не компания. Мы — люди. Мы рождаемся, живем и умираем. А между рождением и смертью мы заполняем время этой бессмыслицей. Мы создали город, который пожирает нас. Мы создали систему, в которой главное — не быть, а казаться. Мы разучились говорить друг с другом, мы только пересылаем сообщения. Мы разучились любить, мы только «относимся» друг к другу. Мы превратили жизнь в биржу, где котируется все: внешность, возраст, доход, марка машины. И мне это все… скучно. До зубного скрежета скучно.

Его, конечно, не уволили сразу. Воспитанные люди так не делают. Ему объявили выговор и отправили в неоплачиваемый отпуск «для поправки психического здоровья». Начальник, провожая его взглядом, подумал, что, видимо, переработал парень, перегорел. Надо бы нанять нового, помоложе, который будет гореть, а не философствовать.

Обитатель вышел из офиса. Город встретил его привычной моросью. Он шел пешком через весь центр. Мимо витрин, где манекены с идеальными лицами демонстрировали тряпки за бешеные деньги. Мимо кафе, где пахло так вкусно и дорого, что у бедняков сводило слюной, а у богатых — желудок от предвкушения. Мимо театров, где играли пьесы про любовь и смерть, пока за стенами театров любовь давно заменили сексом по расписанию, а смерть боялись даже упоминать, предпочитая эвфемизмы вроде «ушел», «скончался», «покинул».

Он зашел в книжный магазин. Сейчас это были уже не магазины книг, а магазины сопутствующих товаров: кружки с котиками, тетрадки с цитатами, свечи, блокноты «для благодарности». Книги стояли на полках сиротливо, как бедные родственники на богатой свадьбе. В основном это были обложки с броскими названиями: «Как стать счастливым за 7 дней», «Миллионер с ментальностью нищего», «Исповедь бывшей толстушки». Человек, видимо, настолько разучился думать, что покупал инструкцию к жизни, как к стиральной машине. «Нажмите кнопку „счастье“ и ждите результата».

Он купил тоненький томик стихов какого-то забытого поэта серебряного века, просто за то, что на обложке не было ни одного обещания. Дома, на сорок седьмом этаже, он налил себе уже не кофе, а коньяку. Достал томик, открыл наугад. Там было про одиночество, про холодный город, про тоску. Написано сто лет назад. А будто про сегодня, про него. Время замкнулось в круг. Меняются декорации, вместо извозчиков — каршеринг, вместо керосиновых ламп — светодиоды, а человек все так же мечется в каменном мешке, пытаясь разглядеть звезды сквозь смог.

Ночью ему приснился сон. Будто он стоит на балконе (хотя балкона в его квартире не было), а город внизу начинает таять. Стеклобетонные монстры оплывают, как свечи, стекают вниз разноцветными лужами. Машины, люди, вывески — все превращается в жижу. И из этой жижи поднимается что-то другое. Что-то живое, зеленое, настоящее. Он просыпается в холодном поту. За окном — утро, серое, как всегда. Город стоит на месте, целый и невредимый, насмехаясь над его сном своей незыблемостью.

Прошла неделя. Обитатель почти не выходил из дома. Смотрел в окно, читал, думал. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Но потом он ловил себя на мысли, что это не он сходит с ума, а мир вокруг него давно сошел, просто продолжает функционировать по инерции, как курица с отрубленной головой.

Он начал писать. Просто так, для себя. Короткие заметки, наблюдения. Про даму с мопсом, про мужика в тельняшке, про голубя-бунтаря, про Свету из бухгалтерии, которая искренне верит, что ее жизнь — это взлетная полоса. Он писал зло, язвительно, с той самой интонацией, с которой привык думать. И чем больше он писал, тем легче ему становилось. Слова выстраивались в предложения, предложения — в абзацы, и из этого хаоса городской шизофрении начинал вырисовываться какой-то свой, пусть и горький, но порядок.

Он понял, что его одиночество — это не наказание, а дар. Дар видеть то, чего не видят другие, погрязшие в суете. Дар слышать тишину за шумом рекламы. Дар чувствовать фальшь за бодрыми отчетами об успехах. Город дал ему эту квартиру на высоте, чтобы он мог отстраниться и посмотреть на всю эту мышиную возню сверху. Он был смотрителем маяка в море людского безумия. И его долг — не кричать, не спасать (все равно не спасешь), а просто зажечь свет. Свет своей правды, пусть даже для одного себя.

В один из субботних вечеров, когда ветер особенно яростно бился в окна, словно просясь внутрь, в дверь позвонили. Обитатель удивился — к нему уже лет пять никто не ходил просто так. Он открыл. На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти, с мокрыми от дождя волосами и большими испуганными глазами.

— Извините, — сказала она, заикаясь. — Я с сорок девятого. У нас окно… ну, не окно, а стеклопакет… короче, он выпал. Кот выпал. Я думала, все, конец. А он… он на вашем карнизе застрял. На третьем этаже снизу? Я обошла всех, мне никто не открыл. А вы открыли… Можно через вашу квартиру? Пожалуйста!

Обитатель смотрел на нее и вдруг рассмеялся. Впервые за долгое время. Он представил, как эта хрупкая девушка обходит сорок шестой, сорок седьмой, сорок восьмой этажи этого стеклобетонного монстра, стучится в железные двери, за которыми сидят такие же, как он, одиночки, и никто не открывает. Никому нет дела до чужого кота, чужой беды, чужой жизни.

— Заходите, — сказал он. — Сейчас чаю поставлю. А кота вашего я видел. Хитрый, наверное, как и все коты. Небось, специально прыгнул, чтобы мир посмотреть.

Девушка, которую звали Алиса, зашла. Пока Обитатель лазил на карниз (к счастью, технический, а не декоративный) и снимал перепуганного, но гордого кота, который смотрел на него с каким-то кошачьим превосходством, Алиса сидела на кухне и рассматривала его книги, его заметки на столе. Когда он вернулся со спасенным котом, который тут же потребовал еды и был накормлен вполне себе человеческой едой в виде вареной колбасы, Алиса сказала:

— Я прочитала. Это… это очень точно. Я тоже так чувствую. Я работаю в рекламном агентстве. Мы придумываем людям желания, которых у них нет, а потом продаем им способы эти желания удовлетворить. Знаете, какое у меня ощущение каждый вечер? Будто я участвую в глобальном заговоре против человечества. Мы делаем людей несчастными, чтобы они больше покупали. И это называется «маркетинг». Иногда хочется взять и все бросить. Уехать в деревню. Кота вот жалко. Он городской, интеллигентный, мышей боится.

Они проговорили до утра. Оказалось, что Алиса живет одна уже три года. Парень уехал работать в ОАЭ (о, эта вселенская мекка «успешных»! ), обещал вернуться, звонит раз в месяц. Она не жалуется, привыкла. Но сегодня, когда кот, бросившись на пролетавшего мимо голубя, выбил москитную сетку и рухнул вниз, ее мир пошатнулся. В этой бессмысленной городской жизни, полной «креатива» и «продаж», кот был единственным живым существом, которое от нее зависело и которое она любила просто так, без причины. И его гибель стала бы для нее катастрофой, равной крушению всего мироздания.

Обитатель слушал ее и видел в ней себя. Только моложе, наивнее, еще не до конца пропитанную ядом городского цинизма. В ней еще теплилась надежда, которую она тщательно прятала под маской деловой стервы.

— Знаете, — сказал он под утро, глядя, как за окном разгорается очередной серый рассвет. — А ведь мы с вами — это и есть тот самый голубь. Который взлетел выше туч. Мы видим эту суету, эту фальшь, но не можем улететь. Застряли на карнизе. Но мы хотя бы видим. А большинство даже не смотрит вверх.

Алиса улыбнулась. И в этой улыбке, сквозь усталость и испуг, промелькнуло что-то теплое.

— Я приду к вам еще? — спросила она. — Книжки почитать. И кота возьму с собой. А то он у меня совсем социофобом растет, других котов и людей только на фотках в сети видел.

— Приходите, — просто ответил Обитатель. — Все равно больше некому.

Когда она ушла, забрав кота и оставив после себя легкий запах духов и дождя, Обитатель снова подошел к окну. Город внизу просыпался. Зажигались окна в других «монстрах». Люди начинали свой новый день. Воскресенье — день бессмысленной беготни. Но теперь Обитатель смотрел на это иначе. Он не был больше просто наблюдателем. На сорок девятом этаже, точно над ним, теперь жила Алиса с котом. Там, за одним из миллионов огней, теперь теплилась не просто абстрактная жизнь, а жизнь, которая, возможно, тоже смотрела на него.

Он вспомнил ее испуганные глаза, когда она стояла на пороге. В них был страх, но был и вызов. Страх перед равнодушным городом и вызов этому равнодушию. Она не побоялась обойти десятки дверей в поисках помощи. Она верила, что за одной из них кто-то есть. И не ошиблась.

В этом и заключалась, наверное, главная гримаса современного общества: люди, загнанные в стеклобетонные ульи, разучившиеся доверять, озлобившиеся на всю эту бесконечную гонку, все еще, в глубине души, надеялись, что за соседней дверью, в соседней ячейке, живет не функция, не потребитель, не винтик, а просто человек. И иногда, в минуты крайней необходимости, эта дверь открывалась.

Обитатель сел за стол. Взял ручку. На чистом листе бумаги написал: «Один в поле не воин, но если в поле есть хотя бы двое, это уже не поле, а, как минимум, перекресток». Он посмотрел на эти слова и усмехнулся. Пафосно. Но по сути верно.

Город никуда не делся. Стеклобетонные монстры стояли на своих местах, равнодушно отражая низкое свинцовое небо. Люди внизу так же спешили по лужам, боясь натолкнуться друг на друга зонтами. Где-то в рюмочной мужик в тельняшке наливал себе сто грамм, размышляя о сыне-коуче. Где-то Света из бухгалтерии планировала очередной шопинг, путая смысл жизни с его декорацией. Где-то Молодой Человек с Гитарой настраивал струны, готовясь к новому сеансу виртуальной исповеди.

Но здесь, на стыке сорок седьмого и сорок девятого этажей, в этой бесконечной вертикали безразличия, образовалась крошечная горизонталь. Тоненькая ниточка живого интереса. И это было важнее всех архитектурных изысков, важнее всех градостроительных ошибок и социальных экспериментов.

В дверь снова позвонили. Обитатель открыл. На пороге стояла Алиса. Без кота, с двумя, скрещенными как кости под черепом, бокалами в руках и пакетом, из которого торчало горлышко бутылки хорошего вина.

— Я подумала, — сказала она, чуть смущаясь, — что чай — это хорошо, но для первого раза. А для второго… Может, отметим спасение блудного кота? А то он спит, ему все равно, а я переживаю до сих пор. Не одной же мне переживать?

— Не одной, — констатировал Обитатель, впуская ее в квартиру.

За окном, в разрыве свинцовых туч, неожиданно появился бледный, робкий луч солнца. Он скользнул по стеклам соседнего небоскреба, отразился в тысяче окон, на миг превратив серый город в гигантский, хаотичный калейдоскоп. И в этом коротком проблеске света было что-то от той самой, давно забытой надежды. Надежды на то, что даже в мире, где люди живут друг над другом, но не друг с другом, даже в мире, где смысл подменен потреблением, а чувства — лайками, еще есть место для простого человеческого чуда. Для чуда, которое начинается с распахнутой двери, спасенного кота и двух бокалов вина на двоих, в то время как за окном, на сорок седьмом этаже, продолжает свою бесконечную, унылую песню большой и равнодушный город.

А впрочем, кто знает? Может быть, равнодушие города — это всего лишь миф, который мы сами придумали, чтобы оправдать собственное бездействие. И стоит только перестать бояться столкнуться зонтами, как окажется, что под этими зонтами — не просто спешащие функции, а лица. Уставшие, озабоченные, но живые лица. И тогда, глядишь, свинцовые тучи расступятся. Хотя бы на миг. Хотя бы для двоих.

Слепок ветра

Рассказ, навеянный публикацией в соцсети

Пролог

Я обещал написать этот рассказ сразу после того, как разместил фотографию в сети. Хорошо помню тот вечер: за окном шумел дождь, я сидел с ноутбуком за своим рабочим столом в квартире мамы на первом этаже старой девятиэтажки и смотрел на снимок. На деревянное кособокое строение с красным сердцем, на ржавый бок автобуса, на серое небо, которое вот-вот взорвется грозой.

Текст под фото с обещанием написать рассказ был написан на одном дыхании. Потом я отложил ноутбук и забыл. Вернее, не забыл, а задвинул в долгий ящик памяти, как часто мы делаем с обещаниями, данными самим себе. Казалось, что для этого рассказа нужно какое-то особенное состояние, особая зрелость, особое одиночество.

И вот, время пришло.

Это не будет документальная история о той поездке в Калифорнию. В другой реальности это вполне могло бы случиться на самом деле. Обстоятельства того момента, когда я сделал фото, были совершенно другими, о которых я, вероятно когда-нибудь тоже расскажу. А это будет история о том, что я увидел в том снимке, когда всматривался в него все эти годы. Потому что хорошая фотография — это портал. И однажды, если долго на нее смотреть, она затянет тебя внутрь.

Глава 1. Сердце на обочине

Дорога номер девяносто девять всегда была дорогой транзитных душ. Она тянулась от захолустного Фресно к сияющему огнями Сан-Франциско, мимо бесконечных апельсиновых рощ и лавандовых полей, которые пахли так сладко, что у неподготовленного человека могла закружиться голова. Здесь, ровно на полпути между ничем и всем, стоял он.

Автобус.

Как показало впоследствии мое небольшое сетевое «расследование», это был старый двухэтажный «Yellow 720/735», принадлежавший когда то нью-йоркской транспортной компании «Fifth Avenue Coach Company» и эксплуатировавшийся с 1934 по 1953 годы, выкрашенный когда-то в два цвета, а теперь покрытый сетью ржавчины, похожей на старческую кожу. Он стоял на приколе, как усталая лошадь, которая больше не хочет бежать. Рядом с ним примостился не менее старый морской контейнер, потрепанный штормами и портовыми кранами, а венчал эту композицию наклонившийся под тяжестью лет деревянный сарайчик непонятного назначения похожий на большой скворечник для птицы-великана.

Давным-давно на стене этого сарайчика кто-то, красной краской, нарисовал большое и хорошо заметное издалека сердце. Оно было неровным, с подтеками краски, которая со временем выцвела, но в этом и была его правда.

Здесь жил человек. Назовем его Гарри.

Гарри было за семьдесят. Это был сухой и достаточно крепкий старик с большими отвислыми седыми усами. Он не являлся собственником этого клочка калифорнийской пустоши, он был сторожем. Платили ему мало, но и требовали немного: следить, чтобы бродяги не разводили костров у сухих деревьев, немногочисленные местные жители не устраивали свалку мусора, да подкрашивать иногда то, что просило подкраски.

Гарри был тем человеком, который умел слушать тишину. Когда-то, лет сорок назад, он работал звукооператором в Голливуде, записывая различные шумы для нескольких киностудий. Он мог с закрытыми глазами отличить шум дождя по железной крыше от шума дождя по листве. Он знал, как звучит рассвет в пустыне и как звучит закат в горах. Но бешеный и громкий ритм большого города в конце концов убил в нем что-то важное. И однажды Гарри просто сел в первый попавшийся автобус, доехал до конечной, а потом пошел пешком вдоль трассы, пока не наткнулся на этот забытый Богом кусочек земли. Здесь он и остался. Потому что здесь ветер не врал.

В тот день Гарри сидел на перевернутом ящике у входа в контейнер, который он приспособил под жилье и мастерскую одновременно, и чинил старый музыкальный проигрыватель. Он любил звуки винила за нежное тепло и бархатистость, которых не было в современных цифровых носителях.

Небо на западе наливалось свинцом. Приближалась гроза, одна из тех калифорнийских гроз, когда воздух становится плотным, как кисель, и каждый звук разносится на милю вокруг.

Гарри поднял голову и увидел остановившуюся на обочине машину.

Глава 2. Путник

Из машины вышел человек. Он был молод, немного за тридцать, и в руках он держал фотоаппарат. Гарри сразу определил в нем собрата — не по профессии, а по взгляду. Этот человек смотрел не на дорогу, не на указатели, не на небольшую заправку с небольшим кафе неподалеку, а на свет, на тени, на фактуру старого дерева. Он щурил глаза, как художник, чтобы правильно оценить все цветовые нюансы.

— Можно здесь постоять? — спросил человек, хотя вопрос был не совсем уместным. Вокруг было пустынно, никакой ограды, и казалось, что спрашивать разрешения у сидящего неподалеку старика «постоять» не было необходимости.

— Можно и постоять, — ответил Гарри, не оборачиваясь. — Только грядет ливень. Ваш дорогой фотоаппарат может пострадать.

Человек усмехнулся, но камеру не убрал. Он подошел ближе, обошел автобус, тронул рукой холодный металл контейнера. Потом остановился напротив сарайчика с сердцем.

— Интересное место, — сказал человек.

— Обычное, — буркнул Гарри. — Просто перекресток.

— Какой перекресток? Дорога одна.

— Дорог много, сынок, — Гарри отложил паяльник и встал, хрустнув коленями. — Есть дорога для перемещения тел, когда жмешь на газ и едешь из пункта А в пункт Б. А есть дорога для душ. Здесь они иногда пересекаются.

Человек вскинул камеру, навел резкость на сердце. Кадр был простым: старое дерево, кривая доска, красное пятно. Но Гарри видел, как молодой человек замер. Щелчок затвора прозвучал неестественно громко в висящей предгрозовой тишине.

— Знатное сердце получилось, долговечное, — сказал Гарри. — Я его давно нарисовал. Лет двадцать тому. Тогда еще думал, что любовь — это то, что можно удержать.

Человек опустил камеру и посмотрел на старика внимательнее.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что любовь — это как ветер. Ты не можешь его удержать, но ты всегда чувствуешь, когда он дует. Не можешь контролировать ни начало, ни конец. Вон он, слышишь?

Верхушки деревьев качнулись и зашумели. Природа сделала глубокий вдох перед долгим выдохом.

Глава 3. Музыка ветра

Гроза приближалась не спеша, как опытный охотник. Гарри пригласил путника в контейнер переждать ливень. Внутри контейнера оказалось уютно: топчан, пара полок с книгами, картинки из журналов на стенах, старенький верстак и тот самый проигрыватель, который Гарри чинил последние три дня.

— Чай будешь? — спросил Гарри, раздувая старый примус. — Воды много, чай в пакетиках. Зато сахар есть настоящий.

— Не откажусь, — ответил путник, решивший не выяснять природу происхождения «настоящего» сахара, продолжив неторопливую беседу.

Путника звали Ник. Он был фотографом, но не коммерческим, а, как он сам сказал, «охочим до света». Он путешествовал один, потому что с попутчиками всегда выходила беда: им становилось скучно, они начинали говорить, задавать неуместные и порой даже не совсем корректные вопросы, а постоянная говорильня убивает восприятие любого потенциального для фотографии вида, который композиционно вызревает в голове любого будущего автора.

— Это ты верно подметил, — кивнул Гарри, разливая кипяток по жестяным кружкам. — Талант — он в тишине живет. Болтовню не любит. Талант — это когда ты видишь то, мимо чего другие проходят мимо.

— А вы кто по профессии? — спросил Ник.

— Я? — Гарри усмехнулся в усы. — Я ловец ветра. Был. Шумы записывал для кино. Знаешь, как делали раньше звук дождя в студии? Брали железный противень с бобами и трясли. А я ездил и вживую записывал дождь. Записывал настоящий ливень в настоящем лесу. Режиссеры не верили, говорили, что слишком чисто получается. Не натурально. А это была моя жизнь.

Завывание снаружи усилилось. Первые крупные капли ударили по железной крыше контейнера, и звук был похож на барабанную дробь.

— Вот, — Гарри поднял палец. — Слышишь? Это не просто дождь. Это дождь, который пришел с океана. Немного косой, потому что гонит его западный ветер. Он прошел над полями, набрал запаха апельсинов, приправил лавандой, потом уперся в горы и разозлился. В каждой капле — история этого путешествия.

Ник сидел, не решаясь достать камеру. Хотя искушение сделать портрет старика в этих фантастических пляшущих тенях было огромно. Это был момент, который нельзя снимать. Его нужно было только прожить.

Глава 4. Друзья настоящие

Ливень хлестал по ржавым бокам автобуса, смывая с них пыль дороги. Вода стекала по полустертому логотипу «Fifth Avenue Coach Company», и казалось, что автобус плачет.

— А почему он стоит здесь? — спросил Ник, кивая в сторону автобуса через маленькое окошко контейнера.

— Этот красавец? — Гарри погладил стенку контейнера, будто извиняясь за то, что говорит о другом. — Его звали Берти. Он возил людей из Сан-Франциско в Лос-Анджелес лет двадцать. Потом его списали, продали какому-то хиппи, тот хотел сделать в нем дом. Но потом хиппи умер, а автобус остался. Я его знаю всю жизнь, сколько здесь живу. Он как старый пес. Уже не бегает, но стоять красиво умеет.

— А контейнер?

— А контейнер, — старик прищурил один глаз. — Это я сам. — Гарри засмеялся скрипучим смехом. — Меня как будто в этом контейнере по морям возили. Видишь эти полустертые буквы? Это, сдается мне, его последний рейс: «Гонконг — Окленд — Сан-Франциско». Он видел такие порты, дружище, какие тебе и не снились. В нем перевозили всё: игрушки, станки, кофе, а однажды — чучела зверей для музея. Так мне представляется. Он пахнет историей!..

Ник молчал, пораженный тем, как старик описывал прошлое вполне себе обычного контейнера. У него даже не возникло желание подвергать сомнению фантазии старика. Для Гарри автобус и контейнер не были мусором. Они были друзьями.

— У тебя есть друзья? — вдруг спросил Гарри, будто прочитав мысли.

— Есть, — неуверенно ответил Ник. — Ну, как есть… приятели скорее.

— А настоящие?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, под стать грозовому небу.

— Не знаю, — честно признался молодой человек. — Мне кажется, настоящий друг — это тот, с кем можно молчать. Я не встречал таких.

— Правильно, — кивнул Гарри. — Потому что настоящий друг — это не тот, кто говорит тебе правильные слова. Это тот, кто стоит рядом, когда гремит гром, и не лезет с советами. Как этот автобус. Или как я сейчас.

Ник посмотрел на старика. Странное дело — они видели друг друга первый раз в жизни, но в железной коробке, под шум ливня, между ними не было обычной для незнакомых людей дистанции непонимания. Было только тепло человеческого присутствия и тишина.

Глава 5. Про любовь

Дождь стих так же внезапно, как и начался. Солнце пробилось сквозь рваные тучи, и каждая капля на листьях апельсиновых деревьев загорелась маленькой лампочкой.

Ник вышел наружу. Воздух был чист, как слеза. Он снова поднял камеру. Теперь свет был другим — мягким, золотым, почти сказочным.

Он сделал несколько кадров автобуса. Вода стекала по его бокам, и в этих струях отражалось небо. Он снял контейнер — тот стоял гордо, несмотря на ржавчину, как старый морской волк. И снова подошел к сарайчику.

Сердце на досках стало ярче. Дождь смыл пыль, и красная краска горела на солнце, будто его нарисовали только что.

— Знаешь, — сказал подошедший Гарри, — а ведь в этом сердце вся соль. Люди думают, что любовь — это когда хорошо и сладко. А любовь — это когда ты накренился, как этот сарай, вот-вот упадешь, крыша течет, доски гнилые, а сердце все равно красное. Потому что иначе нельзя.

— Вы верите в любовь? — спросил Ник, не отрываясь от видоискателя.

— Верю. Только она не про счастье. Она про правду. Про то, что ты есть, и ты не притворяешься. Вот этот автобус — он же старый, никому не нужный. Но он есть. И он красивый. Потому что настоящий.

Гарри замолчал, глядя, как Ник делает кадр за кадром.

— А ты знаешь, как называется то, что ты сейчас делаешь? — спросил старик.

— Фотография?

— Нет. Ты делаешь слепки. Слепки души. Не момента, не вида, а именно души этого места. Это редкий дар. У тебя есть талант, парень. Не растрать его в суете.

Ник опустил камеру и посмотрел на Гарри. Ему показалось, что старик видит его насквозь — все его метания, сомнения, страхи, что он делает что-то не то, живет не так.

Глава 6. Прощание

Солнце клонилось к закату, когда Ник собрался уезжать. Он сложил камеру в рюкзак, достал бумажник.

— Сколько я вам должен? За чай, за компанию?

Гарри отшатнулся и посмотрел на него так, будто Ник неожиданно дал ему пощечину.

— Ты что, с ума сошел? Ты мне подарил вечер. Ты меня от одиночества отвлек. Ты думаешь, я тут с кем разговариваю? С воронами? Ты первый человек, который увидел в этом хламе не мусор, а красоту. Это и есть плата.

Ник убрал бумажник. Ему стало стыдно.

— Я пришлю вам фотографии, — сказал он. — Если вы скажете адрес.

— Адрес? — Гарри рассмеялся. — У меня нет адреса. У меня есть дорога. Но ты не присылай. Просто запомни этот момент. Память — это единственное, что у нас есть по-настоящему.

Они стояли друг напротив друга. Гарри протянул руку, и Ник пожал ее. Ладонь старика была сухой, горячей и очень крепкой.

— Счастливого пути, — сказал Гарри. — Помни: не ищи свободу в другом городе или в другой женщине. Свобода — это когда ты принимаешь свое одиночество и не боишься его. Тогда ты свободен.

Ник кивнул, сел в машину и завел мотор. В зеркале заднего вида он видел, как старик стоит у автобуса, положив руку на его ржавый бок. Они были похожи — два старых друга, которым никто не нужен, кроме друг друга.

Глава 7. Десять лет спустя

Тем вечером, после грозы, я уехал в Сан-Франциско, но обещанные фотографии так и не отправил. Не потому, что забыл или было лень. А потому что Гарри был прав: это нужно было запомнить, а не печатать на матовой или глянцевой фотобумаге.

Прошло десять лет. Я объездил полмира, сделал тысячи снимков. Женился, развелся, снова женился, снова развелся. У меня были друзья, которые исчезали, как дым, и враги, которые могли стать ближе друзей. Я искал ту самую настоящую свободу, о которой говорил старик, и находил ее лишь на мгновения — в африканской пустыне на рассвете, в древнем монастыре Камбоджи, в шуме океана на пляже Гаити.

Но каждый раз, когда я думал о свободе, я вспоминал слова старого Гарри, стоящего возле ржавого автобуса и покосившегося сарая с нарисованным сердцем.

Недавно я решил съездить туда снова. Дорога девяносто девять не изменилась — те же апельсиновые рощи, те же лавандовые поля. С трудом отыскал то самое место по находившейся неподалеку заправкой. Ни автобуса, ни контейнера, ни сарайчика. Только свежий асфальт и ограждение из сетки.

Я остановил машину и вышел. Ветер дул так же, как тогда, перед грозой. Я закрыл глаза и прислушался.

В шуме крон мне почудился голос Гарри. Слова были неразборчивы, но я вдруг все понял.

Одиночество неизбежно. Мы приходим в этот мир одни и уходим одни. Все, что между — только иллюзия, только мираж, только слепок, который мы пытаемся удержать. Друзья уходят, любимые предают, автобусы ржавеют, а контейнеры отправляют на переплавку.

Но есть вещи, которые не ржавеют. Есть сердца, которые не стираются.

Я открыл глаза и достал телефон. Нашел ту старую фотографию, сделанную больше десяти лет назад. Всмотрелся в детали: полустертое сердце, накренившаяся постройка, старый автобус, морской контейнер, ветер в кронах.

Настоящего имени Гарри я так и не узнал тогда. Может, его и не существовало вовсе? Может, это был просто дух этого места, который явился мне, чтобы сказать главное?

Я сел в машину, но не стал заводить мотор. В зеркале заднего вида в этот раз никого не было. Только пустая обочина и горы на горизонте.

Эпилог

В любом путешествии у человека, искренне любящего жизнь, среди огромного количества впечатлений всегда есть те несколько мгновений, которые остаются в сердце навсегда.

Остаются своей простотой, остаются слепком в душе и желанием возвращаться к ним вновь и вновь.

Просматривая тот или иной из любимых снимков, представляешь себе не только прошлое, но и будущее запечатленных символов. Представляешь ту звездную предрасположенность, что заставила тебя именно в этот момент нажать на спуск.

Вот взять хотя бы это фото.

Фото композиционно совершенно простое и незатейливое, как и название, которое родилось моментально: «Любовь к путешествиям». Но что-то в нем есть.

Рассмотрев детали, можно понять, что иначе бы его и не назвать.

Это и полустертое красное сердце на несуразной накренившейся деревянной постройке.

И старый, давно списанный автобус.

И морской контейнер, побывавший в самых удаленных уголках нашего большого-маленького шарика.

И ветер, застывший в кронах деревьев.

И тишина.

Та самая тишина, в которой только и слышно, как бьется твое собственное сердце. Настоящее. Не мнимое.

А вокруг — только иллюзия. Только мираж. Только дорога, уходящая за горизонт.

Но пока мы помним — мы живы.

А значит, одиночество — это не конец. Это просто еще одна остановка на пути к вечности…

«Сдвиг» товарища Лузгина

Повесть туда-сюда

Глава первая, в которой адвокат ломает время, а время — его

Виталий Лузгин, московский адвокат пятидесяти лет от роду, циник с натруженной душой и больной печенью, разбирал барахло покойного деда и матерился.

— Ну и Плюшкин, — бормотал он, перебирая ржавые гайки, старые подшипники и ржавые болты в жестяной коробке из-под монпансье. — Всё в дом, всё в дом. Хлам чистейшей воды.

Дед, Павел Петрович Лузгин, умер тихо, во сне, на девяносто втором году жизни. Провожали его в последний путь скромно: три старушки-соседки, мать Виталия, Нина, да он сам. Отец не пришел — отец уже десять лет как лежал на Ваганьковском, отдельно от деда, отдельно от всех, с простой гранитной плитой, на которой Виталий каждый раз мысленно представлял очередную отцовскую галочку: «Ну вот, Виталик, и еще один год как ты меня не навестил».

Квартира деда в Марьиной Роще досталась по наследству матери, но вывозить всё добро оттуда предстояло Виталию. Мать после похорон слегла с давлением, и Виталий, отпросившись с работы на пару дней, вгрызался в дебри чужой жизни.

Дед был изобретателем. Не тем изобретателем, что получает патенты и ездит на «Мерседесе», а советским, заводским, с вечным запахом машинного масла и керосина, с ящиками технической литературы и странными приборами, собранными на коленке. Виталий помнил, как в детстве дед водил его в свой «закуток» — комнату, заставленную осциллографами и другими неизвестными приборами, пахнущую канифолью и какой то вселенской тайной.

Сейчас этот закуток предстояло разобрать подчистую.

— Твою дивизию, — Виталий выудил из-под груды чертежей тяжелый, литой предмет, похожий на помесь будильника с реостатом. Медный корпус, покрытый благородной патиной, три циферблата с римскими цифрами и одна единственная ручка, похожая на корабельный штурвал в миниатюре. Сзади, на грубо припаянной латунной пластинке, было выцарапано шилом: «Хроноактиватор Сдвиг. Осторожно, дурак!»

Виталий хмыкнул. Это было в духе деда — смесь гениальности и деревенского юмора. Рядом с прибором лежала общая тетрадь в коленкоровом переплете, страницы которой пожелтели и крошились по краям. Он раскрыл ее наугад.

Почерк у деда был бисерный, инженерный, каждая буква выведена с чертежной четкостью.

«15 марта 1947 года. Сегодня опять видел её. Стояла в очереди за хлебом, в том же сером платке. Худая, глаза провалились, а смотрит — будто свечу зажгла. Звездочка. Я знаю, что дочь врага народа. Я знаю, что если кто узнает — с завода вылетят мигом. Но как подойти? Сказать что? Вчера ночью чертил схему, а думал о ней. Если бы всё вернуть… если б можно было переиграть тот вечер, когда я струсил, не подошел. Глупости. Время не повернешь. Хотя… есть одна идея с электромагнитным полем высокой частоты. Если предположить, что сознание — это тоже волна…»

Дальше шли формулы, которые Виталий, гуманитарий по образованию и циник по жизни, даже не попытался понять. Он перевернул несколько страниц.

«8 мая 1947 года. Звездочка. Лиза. Я узнал её имя. Лиза. Работает на почте, сортирует письма. Господи, какие у неё руки — тонкие, прозрачные. Тут на Первомай все гуляли, а она сидела одна на скамейке в парке. Я напился водки с ребятами, но подойти так и не решился. Слабовольный я человек. Трусливый. Женился потом на твоей бабке, Зине, хорошей, работящей женщине. А Лизу эту… забыть не могу. Всю жизнь, выходит, помню. Дурак. Если бы всё вернуть…»

Виталий захлопнул тетрадь.

— Ну дед, — сказал он вслух пустой комнате. — И ты туда же. Любовь до гроба, неразделенная. А бабка Зина, выходит, так, запасной аэродром? Молодец.

Он почувствовал раздражение. Это было какое-то слишком знакомое, слишком родовое. Его собственный отец, Сергей, всю жизнь пропадал то на рыбалке, то в гараже, то в «третьем месте», куда уходят советские инженеры от безысходности и от жен, которых они разлюбили. А у деда, оказывается, тоже был скелет в шкафу. Или в хроноактиваторе. «Сдвиге» этом.

Виталий взял прибор в руки. Тяжелый, зараза. Чистая медь. Он повертел его, рассматривая циферблаты. Стрелки на всех трех застыли на нуле. Только ручка-штурвал поддавалась, проворачивалась с легким, маслянистым усилием.

— И как ты работаешь, агрегат? — Виталий хмыкнул своим мыслям. — От сети 220 или на березовых дровах?

Он посмотрел на ручку. На ней, на торце, тоже была гравировка, помельче: «Активация сознания».

— Бред собачий, — резюмировал Виталий.

Но тетрадь жгла руки. Фраза «Если бы всё вернуть…» пульсировала в голове, как больной зуб. Он сам, Виталий Лузгин, адвокат, разводящий олигархов и бандитов, сколько раз он ловил себя на этой мысли? Если бы вернуть девяносто третий год, когда он, молодой, зеленый, стоял перед выбором: Лена, его первая, сумасшедшая любовь, с глазами цвета волны, или предложение от солидной конторы, которое сулило деньги, связи, будущее. Он выбрал контору. Лена вышла замуж за какого-то номенклатурного сынка и уехала в Германию. А Виталий остался с деньгами, связями и пустотой внутри, которую не могли заполнить ни дорогие машины, ни молодые любовницы, ни циничные речи в суде.

— Если бы всё вернуть… — повторил он эхом за дедом и, сам не понимая зачем, крутанул ручку Сдвига.

Раздался звук, похожий на вздох огромного трансформатора, комнату залило синим светом, а Виталия вывернуло наизнанку.

Он не потерял сознание. Сознание, наоборот, обострилось до невозможности. Только вот тела он не чувствовал. Вообще. Было ощущение, что его засунули в узкую, душную трубу, сквозь которую он слышит и видит, но сам — ничто.

Первое, что он увидел — огромное, мутное стекло. Потом понял: это оконное стекло, запотевшее по краям. А он… он смотрит на это стекло… с циферблата.

Виталий Лузгин, адвокат и циник, стал настенными часами. Старыми, деревянными, с кукушкой, которая, судя по всему, давно не куковала.

Паника была такой, что, будь у него тело, он бы покрылся холодным потом. Но тела не было. Было только его «я», запертое в часовом механизме. Он видел комнату. Убогую, послевоенную, с железной кроватью, застеленной солдатским одеялом, с тумбочкой, на которой стояла кружка и лежала краюха черного хлеба. В комнате пахло щами и керосинкой. Но Виталий-часы этого запаха, разумеется, не ощущал.

А за столом, спиной к окну, сидел молодой человек в гимнастерке без погон. У него были русые волосы, зачесанные назад, худые, острые плечи. Он вертел в пальцах самокрутку и смотрел на дверь. Виталий узнал бы эти глаза из тысячи — дед. Только молодой, лет двадцати пяти, с живыми, не выцветшими еще глазами. Павел Петрович, Пашка.

Дверь скрипнула, и вошла Она.

Она была в том самом сером платке, о котором писал дед в своем дневнике. Скинула его на ходу, и Виталий увидел тонкое, бледное лицо, темные круги под глазами и губы, сухие, потрескавшиеся. Но глаза! Глаза у неё были огромные, серые, и в них действительно горел огонь. Живой, невыносимый, какой бывает только у людей, переживших то, что пережить невозможно. Действительно Звездочка.

— Ты зачем пришла, Лиза? — глухо спросил дед, не глядя на неё. — Увидят — мне конец.

— А мне не конец? — голос у неё оказался низким, с хрипотцой. — Мне каждый день конец, Паша. Меня на почте скоро уволят, потому что я «дочь». Ты думаешь, мне есть что терять?

Дед молчал, мусоля самокрутку.

— Я люблю тебя, — сказала Лиза просто, без надрыва, как констатировала факт. — Еще с сорок третьего, когда ты приезжал с фронта в отпуск, в наш дом. Ты мне тогда улыбнулся, спросил, как пройти на вокзал. Я запомнила. Ты красивый был, в форме, живой. А теперь вон какой… зашуганный.

— Я не зашуганный, — огрызнулся дед. — Я реалист. У нас с Зиной всё гладко. Она с завода, семья рабочая. Мне жить надо, Лиза. Работать. Изобретать.

— Изобретай со мной, — она подошла ближе и села на край кровати, почти касаясь его плеча. — Я тихо буду. Я книжки умные читать люблю. Помогать тебе буду. Чертежи твои перерисовывать. Мне ничего не надо, только чтоб ты был.

Виталий-часы, смотрел на эту сцену и чувствовал, как механизм внутри него вибрирует. Это было похоже на то, что он испытывал в девяносто третьем, когда Лена, такая же отчаянная, говорила ему: «Останься. Плюнь на всё, останься со мной. Мы выживем». А он не остался. И сейчас, глядя на деда, он узнавал ту же самую, родовую, проклятую нерешительность. Тот же страх перед жизнью, одетый в броню «реализма».

— Не могу я, Лиза, — выдавил дед наконец. — Не могу. Я Зине слово дал. И родители её… они меня с завода не выкинут, а так… выкинут. А я без дела не могу. Я же придумал штуку одну… полезную… — он замялся. — Для станков. Если внедрят, может, премию дадут.

— А меня ты, значит, не внедришь? — горько усмехнулась Лиза.

— Я не про то!

— Про то, Паша. Всё про то. Ладно, — она встала, запахнула платок. — Живи со своей Зиной. Рожай детей. Только знай: я тебя никогда не забуду. Ты у меня один был. Звездочка я для тебя или нет, а ты у меня в сердце — на всю жизнь.

Она пошла к двери. Дед рванулся было за ней, даже руку протянул, но замер на полпути. Рука так и повисла в воздухе, беспомощная, нелепая.

— Лиза! — крикнул он, когда дверь за ней уже закрылась. Тишина.

Виталий, запертый в часах, заорал бы, если б мог:

— Догони, дурак! Догони, пока не поздно! Что ты стоишь?!

Но дед не слышал. Он сел за стол, уронил голову на руки и замер. Плечи его вздрагивали. Павел Петрович Лузгин, будущий изобретатель хроноактиватора-сдвига, плакал.

В этот момент Виталий почувствовал, что его вытягивают из часов, как пробку из бутылки. Синий свет, гул — и он снова в своей реальности, в закутке деда, сидит на корточках, сжимая в руках прибор.

В комнате пахло пылью и канифолью. Никакой коммуналки, никакой Лизы. Тишина.

Виталий выдохнул. Руки тряслись. Он посмотрел на «Сдвиг». Стрелки на циферблатах дрогнули и сдвинулись с нуля. На одном из них теперь стояла римская цифра I.

— Твою мать, дед, — прошептал Виталий. — Ты правда это сделал. Ты правда машину времени собрал.

Он вскочил, заметался по комнате. Первая мысль была — позвонить кому-то, рассказать. Кому? В дурку сдадут. Вторая — закрутить ручку обратно. А третья, самая сильная — это было жгучее, невыносимое желание сделать то, что не сделал дед. Подбежать к той двери, распахнуть её, догнать Лизу, эту девушку с глазами-звездами, и сказать ей: «Он дурак, а я здесь. Я тебя понимаю».

Но он понимал, что это бред. Он был там только наблюдателем. Призраком в часах.

Виталий снова открыл дедову тетрадь. Теперь он читал её другими глазами. Перелистывал страницы, искал продолжение истории Лизы.

«1948 год. Женился на Зине. Лиза уехала из Москвы, говорят, в Саратов. Я сдохну, а не забуду её глаза. Сегодня ночью приснилась. Стоит в том же платке и молчит. Я проснулся в холодном поту. Зина спросила, что случилось. Сказал, кошмар. Вру. Это не кошмар. Это жизнь моя, которую я сам сломал».

Виталий захлопнул тетрадь и посмотрел на прибор. Три циферблата. Три эпохи. Он только что был в первой. Дальше — видимо отец, семидесятые, с его любовными треугольниками и пьянством. И он сам, девяностые, с его Леной.

— Я могу всё исправить, — прошептал он вслух, и голос его звучал хрипло, как у деда в том сне. — Я знаю, где они ошиблись. Я подтолкну их. Деда — к Лизе. Отца — чтобы не пил, чтобы выбрал ту, которую любит. А себя… себя я заставлю не быть идиотом. Я останусь с Леной.

Он сжал ручку «Сдвига». Пальцы горели.

— Я исправлю наш род. Я сделаю нас счастливыми. Ведь можно? Дед, ты слышишь? Можно всё вернуть?

Прибор молчал. Только тиканье часов в комнате деда (реальных, настенных, не тех) отсчитывало секунды новой, безумной жизни Виталия Лузгина.

Он не знал тогда, что исправлять прошлое — занятие неблагодарное. Что любое вмешательство в ту проклятую историю обернется катастрофой. Что вместо счастья он получит пустоту, в которой его собственные дети будут чужими, а жена — просто женщина, с которой он живет под одной крышей.

Но это он узнает потом. А пока — рука сама потянулась к ручке, чтобы крутануть её снова. На этот раз — во вторую эпоху. К отцу.

— Погнали, Сергей Павлович, — усмехнулся Виталий, чувствуя, как нарастает синее свечение. — Будем твою любовь спасать.

И мир снова вывернулся наизнанку.

Глава вторая

в которой Виталий становится свидетелем крушения надежд

Синий свет схлопнулся, и Виталий почувствовал, что его снова заталкивают в тесную трубу чужого восприятия. На этот раз ощущения были другими — он не висел немым свидетелем в часовом механизме, а словно вплавился в толщу полированного дерева и пластика.

Он смотрел на мир сквозь мутноватый экран старого телевизора «Рекорд» с линзой-увеличителем, который стоял в углу комнаты на табуретке, накрытый вышитой салфеткой.

Комната была до одури знакомой. Та самая, где прошло его детство, но в другой, более ранней версии. Обои еще не те, с коричневыми разводами, которые он запомнил, а скромные, бумажные, в мелкий цветочек. Полированный шифоньер с зеркалом в прихожей, запах щей и дефицитного одеколона «Шипр». За окном — хрущевская пятиэтажка напротив, пара «Жигулей» и «Москвич» во дворе, качели на цепях. Семидесятые. Где-то глубоко в динамике телевизора безукоризненно поставленным голосом бубнил диктор, но Виталий не разбирал слов.

Главное было в комнате. За столом, покрытым клеенкой в клетку, сидели трое.

Молодой отец, Сергей Павлович Лузгин. Виталий узнал его не сразу. Отец был худой, жилистый, с копной русых волос и чеховскими глазами — грустными, большими. Он мял в пальцах папиросу «Беломор» и смотрел в одну точку перед собой.

Рядом с ним сидела мать — Нина. Молодая, красивая той особенной, строгой красотой, которая бывает у женщин, много испытавших. Волосы убраны в пучок, кофточка строгая, взгляд исподлобья. Она смотрела не на мужа, а на третьего участника этой сцены — на женщину, которая сидела напротив.

Женщине было лет под сорок, она была ярко, даже вызывающе накрашена для этого времени, в модном крепдешиновом платье с брошкой. На столе перед ней стояла нетронутая рюмка портвейна и лежала коробка конфет «Птичье молоко» — космический дефицит.

— Ты объяснишь мне, Серёжа, кто это? — спросила мать голосом, от которого у Виталия, даже в телевизоре, похолодело в груди. Голос был тихий, спокойный, но сталь в нем звенела.

Отец промолчал. Затянулся папиросой, выпустил дым в потолок.

— Я Ольга, — ответила за него женщина, поправив прическу. — Мы с Серёжей вместе работаем. В одном КБ.

— Я знаю, где вы работаете, — мать даже не повернула головы. — Я спрашиваю, что она делает в моем доме?

— Нина, давай без сцен, — подал голос отец. — Ольга пришла по делу. Чертежи принесла. Срочные.

Мать медленно перевела взгляд на чертежи, лежащие на краю стола, свернутые в трубочку и перевязанные бечевкой.

— Чертежи, значит, — повторила она. — А портвейн? А конфеты? Тоже чертежи?

— Нина, не позорь меня, — отец поморщился, как от зубной боли.

— Я позорю? — мать встала. — Я тебя позорю, Серёжа? А кто полгода домой приходит в двенадцать ночи? Кто зарплату приносит мизерную, а остальное где? В КБ пропиваете с чертежами?

Ольга усмехнулась, глядя в сторону.

— Ты бы помолчала, — тихо сказала мать, заметив эту усмешку. — Ты мужа из семьи уводишь, а усмехаешься.

— Я никого не увожу, — Ольга наконец подняла глаза на Нину. В них был вызов. — Сергей сам выбирает. А ты его держишь, как курица наседка. Ему тридцать лет, а он всё боится, что ты ему скажешь. Дай человеку подышать.

— Подышать, — мать криво усмехнулась. — Ты его подышать зовешь? Или под юбку к себе?

Виталий, вжатый в телевизор, смотрел на эту сцену и чувствовал, как его трясет. Он знал эту историю. Смутно, обрывками, по пьяным откровениям отца и по молчаливым слезам матери. Ольга была той самой «третьей лишней», из-за которой родители едва не развелись в семьдесят пятом. Потом что-то случило