Читать бесплатно онлайн книгу авторов Идеология и практика кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях Российской империи XIX века. Монография
А.И. Сидоркин, Р.Г. Зейналов

Читать отрывок

Подписка подключится сразу. Нажимая на кнопку, вы соглашаетесь с подключением и Условиями.

О книге Читают3 Бесплатный фрагмент

Р. Г. Зейналов, А. И. Сидоркин

Идеология и практика кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях Российской империи XIX века

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 347(470)(091)′′18′′

ББК 67.3:67.404(2)

З-47

Изображения на обложке: гербы Курляндской, Лифляндской, Эстляндской губерний Российской империи.

Авторы:

Зейналов Р. Г., старший преподаватель кафедры гражданского права и процесса Московского психолого-социального института — предисловие (совм. с А. И. Сидоркиным), § 1—3 гл. 1, гл. 2, § 1 гл. 3, заключение (совм. с А. И. Сидоркиным);

Сидоркин А. И., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры теории и истории государства и права Военного университета имени князя Александра Невского Министерства обороны Российской Федерации — предисловие (совм. с Р. Г. Зейналовым), § 2–3 гл. 3, § 4 гл. 1, заключение (совм. с Р. Г. Зейналовым).

Рецензенты:

Клименко А. И., доктор юридических наук, профессор, начальник кафедры теории государства и права Московского университета МВД России имени В. Я. Кикотя;

Кожокарь И. П., доктор юридических наук, доцент, ведущий научный сотрудник сектора философии права, истории и теории государства и права Института государства и права РАН.

В монографии анализируются процессы кодификации гражданского законодательства Остзейского края, получившие воплощение в издании Свода гражданских узаконений губерний Остзейских 1864 г. Особое внимание уделяется концептуальным подходам к процессу кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях, существовавшим в юридической мысли Остзейского края, которые остаются в России мало изученными. Представлены точки зрения российской и европейской юридической науки на построение моделей кодификации законодательства Остзейского края. При анализе доктринальных источников акцент сделан на немецкоязычных работах остзейских юристов Ф. Г. Бунге, Х. Х. Дабелова, Г. Ф. Зальфельдта и О. Ф. Мейкова, не переведенных до настоящего времени на русский язык.

Для студентов, аспирантов юридических вузов и факультетов, а также для всех интересующихся малоизвестными страницами истории права и политико-правовой мысли.

УДК 347(470)(091)′′18′′

ББК 67.3:67.404(2)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Историю отечественного права нельзя ассоциировать только с историей права центральной России. В разные периоды времени в состав Российского государства входили территории, обладавшие и особым правовым статусом, и своими особыми правовыми системами. Без познания специфики таких правовых систем не будет полной картины истории развития отечественного права, тем более что зачастую именно законодательство таких правовых автономий значительно раньше восприняло многие элементы иностранного права (в первую очередь, римского), чем это произошло в метрополии, под которой мы понимаем собственно Российскую Империю с ее центральной частью. Именно поэтому авторы настоящей работы предприняли попытку исследовать процесс кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях Российской Империи, как наиболее яркий и успешный пример имплантации иностранного права, выразившийся в форме кодифицированного акта — Свода гражданских узаконений губерний Остзейских 1864 г. Процессы кодификации гражданского законодательства начинаются в Европе в XVIII веке, однако так называемый период «настоящей кодификации» открывается только XIX веком.

Территориально в монографии исследуется процесс кодификации в Остзейском крае, к составу которого в Российской Империи причислялись три губернии: Эстляндская, Курляндская и Лифляндская, обозначаемые в правовых источниках и литературе как Остзейские1. Территория современной Литвы, также относимой в настоящее время к странам Балтии, в XIX веке относилась к Западным губерниям Российской Империи, а потому к составу Остзейских губерний не причислялась и, кроме того, развитие законодательства на данной территории происходило в большей степени под влиянием польского права. В связи с этим в настоящей работе правовая система Литвы не рассматривается.

Используя в работе терминологию гражданское право как частное право, мы исходили из установок отечественной правовой системы, где частное право всегда было представлено прежде всего гражданским правом. Частное право традиционно выделяется в правовых системах большинства стран Западной Европы. К германской ветви системы частного права отечественной правовой наукой относится и российский правопорядок, который, в силу ряда исторических причин, имеет и свои весьма значительные особенности. Этими особенностями обусловлена хронология исследования, поскольку период признания и существования частного права в российской истории составлял лишь около 50 лет: со второй половины 60-х гг. XIX века до начала 20-х гг. ХХ века. Ни до этого времени, ни после него никаких частноправовых начал, по признанию самих отечественных цивилистов, в России, по сути, не существовало2.

Концептуальные подходы к кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях, существовавшие в юридической мысли Остзейского края, остаются в России по настоящее время мало изученными. Главным фактором, препятствующим исследованию указанной проблематики, остается языковой барьер. Изначально сформировавшаяся научная среда Остзейского края как немецкоязычная всегда оставалась более доступной для европейских (главным образом, германских) исследователей, нежели российских. Безусловно, дореволюционная плеяда российских ученых, в том числе и выпускников Дерптской юридической школы, приложила немало усилий для познания сущностных процессов формирования права, в том числе частного, в Остзейском крае, однако эти исследования по своей сути представляли собой еще один генотип пандектной научной методологии, унаследованной дореволюционными российскими правоведами от их германских учителей. В силу сложившейся политизации взаимоотношений России с балтийскими территориями соответствующие исследования преимущественно выстраивались на анализе позитивного права, где ученые избегали разбора его содержательной рациональности, а тем более политико-правового анализа факторов, повлиявших на особенности становления и развития права в Остзейских губерниях.

Концепция исследования гражданского права в Остзейском крае как частного права через призму процессов его кодификации в русле общероссийской кодификации законодательства, предложенная еще С. В. Пахманом и А. Э. Нольде, по сути, оказалась господствующей и для последующего времени, вплоть до современности. Однако в рамках данной концепции оказался совершенно неизученным ряд интересных правовых явлений, имевших место в развитии гражданского права в Остзейских губерниях. Это относится, например, к конфликту сторонников правовой догматики и политико-правовой научной парадигмы, наиболее ярко проявившемуся в процессе кодификации гражданского законодательства Германии, который также имел место и в процессе кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях, исторически вовлеченного в орбиту германского права. Также вне сферы научного изучения оказались процессы легитимации остзейского национального права посредством обращения к римскому праву, предпринятые Ф. Г. фон Бунге. До настоящего времени открытым остается вопрос о масштабах рецепции римского права при кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях.

Вместе с тем, в последние годы ХХ – в начале XXI столетия, европейская и балтийская историко-правовая наука сделали несколько важных шагов в сторону изучения указанной проблематики. Но, опять же в силу разрыва научных связей между Россией и странами Балтии в 2000-е гг. и языкового барьера они остались практически неизвестными для широкого круга российских исследователей.

В этой связи нельзя не отметить указание, сделанное русским юристом М. М. Михайловым еще в 60-е гг. XIX века, о том, что Российское государство сложилось через соединение различных народов, из которых каждый имеет свою особую историю, в том числе и историю местного права3. Отсюда возникает необходимость изучения местных законов для правильного восприятия целостной картины российского права.

Указанные обстоятельства и необходимость нового осмысления единственного примера кодификации гражданского законодательства, проведенной в пределах национальной окраины Российской Империи, заставляют нас вновь обратиться к данной проблематике с целью восполнения имеющихся пробелов научного знания.

Кроме того, вопросы эволюции концепций кодификации гражданского законодательства в правовой мысли Остзейского края ранее не были предметом специального исследования. Также за рамками научных изысканий оставались представления остзейского правоведения о гражданском праве как частном праве и процессах его развития в Остзейских губерниях. В своих трудах представители российской дореволюционной правовой науки (А. Э. Нольде, С. В. Пахман) проблемы кодификации остзейского законодательства, исследовали исключительно в контексте общероссийских процессов, без должного внимания к специфике этого явления в Остзейском крае. Более детально исследовал историю формирования гражданского права в Остзейском крае А. Э. Нольде, посвятив этому вопросу специальный выпуск своего фундаментального труда по истории кодификации4.

Особую группу исследований составляют немецкоязычные работы остзейских правоведов, написанные в XIX – начале ХХ века (Ф. Г. фон Бунге, Р. фон Гельмерсена, Г. Гюргенса, В. Гриффенхагена, Х. Х. фон Дабелова, В. Зеелера, Г. Луцау, К. О. фон Мадаи, О. Мейкова, И. Л. Мютеля, К. А. Ноймана, Р. И. Л. Самсона фон Гиммельштирна, К. Э. Эрдмана, В. Цвингмана)5. Содержащийся в научных трудах указанных авторов системный анализ развития гражданского права как частного права в Остзейских губерниях позволяет нам совершенно по-новому оценить сущность процессов, происходивших в остзейском праве XIX века. При этом наибольший интерес представляют труды Ф. Г. фон Бунге6, признаваемого в качестве одного из основателей науки частного (гражданского) права в Остзейском крае. Следует подчеркнуть, что данные работы ранее никогда не были предметом специального научного анализа русскоязычной научной аудитории.

В ХХ веке, после распада Российской Империи, исследования в сфере истории гражданского права в Остзейском крае напрямую зависели от политических факторов. В период обретения балтийскими государствами (Эстонией, Латвией) независимости (1918–1939 гг.) научные исследования Г. Блэзе, Д. Гримма, А. Иландера, Л. Лесмента, В. Ныгеса, К. Шиллинга7 фактически продолжили имеющиеся изыскания остзейских правоведов XIX века.

В Советский период развития балтийских республик, исследования истории гражданского права были фактически свернуты. В качестве редкого исключения следует назвать лишь курсы по истории государства и права отдельных республик Прибалтики (например, Ю. А. Егорова, В. Е. Калныня)8, в которых, в числе прочих, нашли отражение и отдельные вопросы истории гражданского права.

После 1991 г. в науке истории государства и права стран Балтии наступает новый этап развития. В исследованиях балтийских ученых отчасти произошел возврат к той исходной точке в познании истории частноправовой проблематики, которая была достигнута их предшественниками еще в XIX веке (Т. Анепайо, Х. Сииметс-Гросс)9. Однако появились и работы, которые стали своеобразным прорывом в понимании сущностных процессов формирования гражданского права как частного права в Остзейском крае и совершенно новой оценкой остзейской правовой мысли XIX века (М. Лутс-Соотак)10.

Учитывая, что остзейское право и конкретно доктрина, даже после вхождения Остзейского края в состав Российской Империи, развивались более в рамках европейского правопорядка, чем российского, необходимо обратить внимание и на труды европейских правоведов, в первую очередь, немецких. Для понимания глубинных процессов формирования остзейской правовой доктрины и законодательства в настоящей работе исследованию подверглись как классические труды Ф. Вальтера, К. А. Вангерова, Ф. Макельдея, К. Ф. Мюленбруха, Ф. К. фон Савиньи, К. Ф. Ф. Синтениса, Ф. Стаеля, А. К. И. Шмида11, так и других европейских авторов, в той или иной мере изучавших эти вопросы (Й. Бадеровски, В. Гитерманна, Б. Делемайер, Ф. Б. Кайзера, Г. Кеблера, Д. Кирби, Ф. Кольбингера, Ч. Крафта, Э. Ландсберга, Д. А. Лебера, Э. Лера, С. Лиллея, Р. Нурдквиста, Н. Рейха, М. Шермайера, Г. Шлоссера, М. Шмекеля, Д. Штайнке, Г. Элберта)12.

Для уяснения политико-правовых тенденций, повлиявших на формирование научного правового мышления в XIX веке, исследованы труды М. Авенариуса, Ф. Виакера, Г. Данца, П. Карони, Х. Кетца, А. Уотсона, К. Цвайгерта13.

Современные научные работы, имеющиеся в России, в большинстве своем фактически не затрагивают предмета настоящего исследования. В качестве небольшого исключения можно назвать работы С. В. Кодана и С. А. Февралева, рассматривающих местное право Прибалтики в контексте его интеграции в правовую систему Российской Империи14. Однако оба автора не идут далее выводов, полученных еще А. Э. Нольде. Также совершенно отсутствует анализ оригинальных трудов остзейских правоведов, причастных как к формированию доктрины остзейского права, включая частное право, так и к процессам его кодификации. Таким образом, в настоящее время в сфере исследуемых вопросов мы можем наблюдать, по образному выражению А. Г. Карапетова, лишь «пустынный ландшафт»15 современной российской историко-правовой науки.

В основе любого исследовательского процесса лежат определенные концепции, идеи, фундаментальные теории, положения, которые выдвинули те или иные авторы, и на которые мы опирались в настоящем исследовании. Так, наиболее серьезное внимание было уделено основополагающим идеям и концепциям «исторической школы права», принадлежавшим Ф. К. фон Савиньи, в частности его теории о национальном и эволюционном процессе созревания права в народном сознании и идее о создании на основе римского права стройной систематизации гражданского законодательства. Фундаментальные положения пандектной методологии указанного ученого позволили проанализировать различные векторы догматической научной парадигмы XIX века, а также идеи совершенной систематизации законодательства. Большое значение для исследования вопросов заявленной в монографии темы имеют идеи концептуального формализма Г. В. Пухты, породившие течение продуктивной систематизации гражданского законодательства. Его теория «пирамиды правовых концепций» создала поле для творческого и продуктивного развития гражданского права. Концепция Б. Виндшайда о «народном духе» права позволила раскрыть понимание идеи «национальной природы права» остзейских правоведов Ф. Г. фон Бунге, Х. Х. фон Дабелова, К. О. фон Мадаи, получившие свое окончательное оформление в концепции Д. Д. Гримма. Не менее важны для понимания сущности идеи о «национальном остзейском праве» теоретические положения Ф. Виакера, одного из ярких представителей течения германистов, а также его взгляды на создание подлинно национального гражданского права. При исследовании общественных процессов, оказавших влияние на кодификацию гражданского законодательства в Остзейском крае XIX века, упор был сделан на концепцию М. Вебера о дихтомии видов рациональностей. В основу исследования процессов рецепции римского права в Остзейских губерниях, были положены концептуальные положения о рецепировании М. Авенариуса, Ф. Виакера, а также концепция А. Уотсона о «легальной трасплантации». Исследуя природу правовой идеологии кодификации гражданского права в Остзейских губерниях нельзя не обойти вниманием и концептуальные положения А. И. Клименко, изложенные им относительно сущности правовой идеологии. При проведении компаративного исследования особое значение приобретает концептуальный подход к применению цивилизационно-культурной методологии, предложенный М. В. Немытиной по отношению к такого рода работам.

Авторы выражают искреннюю благодарность профессорам М. В. Немытиной, К. Е. Сигалову, доценту Е. Н. Трикоз и кафедре истории права и государства Российского университета дружбы народов за ценные замечания, высказанные в ходе подготовки настоящего исследования.

[8] Егоров Ю. История государства и права Эстонской ССР: дооктябрьский период (XIII век – октябрь 1917 г.): [учебник для студентов юридического факультета Тартуского государственного университета]. Таллинн: Валгус, 1981; Он же. Рецепция права в истории Эстонии (XIII–XIX вв.). Теоретический аспект // Studia iuridica II: Теоретические проблемы истории права (Учен. зап. Тартуского гос. ун-та). Тарту, 1989. № 847. С. 100–111; Калнынь В. Е. Очерки истории государства и права Латвии в XI–XIX веках: эпоха феодализма и домонополистического капитализма. Рига: Звайгзне, 1980.

[7] Blaese H. Bedeutung und Geltung des römischen Privatrechts in den baltischen Gebieten. Leipzig: Weicher, 1936; Grimm D. Die sociologischen Grundlagen des römischen Besitzrechts // Studi in onore di Salvatore Riccobono (nel XL anno del suo insegnamento). Vol. IV. Ristampa dell‘edizione di Palermo: Castiglia, 1936. S. 175–201; S.e. Zur Frage über den Begriff der Societas im klassischen römischen Recht. Tartu: Mattiesen, 1933; Nõges V. Balti Eraseaduse tekstidest: normitehniline arutelu // Õigus. 1930. № 3. S. 96–112; Leesment L. Märkmeid Balti Eraõiguse allikatest // Õigus. 1928. № 8. S. 20–26; Schilling C. Zur Einführung // Lettlands Zivilgesetzbuch vom 28. Januar 1937 in Einzeldarstellungen. Verl. B. Berent, H. Ehlers, H. Blaese, C. v. Schilling, T. Zimmermann. Bd. I. Riga: Ernst Plates 1938. S. 4–18; Ylander A. Die Rolle des römischen Rechts im Privatrecht der Ostseeprovinzen Liv-, Est- und Kurland // Zeitschrift für vergleichende Rechtswissenschaft. 1918. Bd. 35. S. 431–445.

[10] Lutz M. Juhuslik ja isamaaline: F. G. v. Bunge provintsiaalõigusteadus (Zufällig und vaterländisch: Die Provinzialrechtswisseschaft von F. G. v. Bunge: Dissertationes iuridicae Universitatis Tartuensis). Tartu: TÜ Kirjastus, 2000.

[9] Anepaio T. Die Justizreform von 1889 in den Ostseeprovinzen und das Baltische Privatrecht: die gegenseitige Beeinflussung — Der Dialog oder der Konflikt // Geschichte und Perspektiven des Rechts im Ostseeraum. Rechtshistorische Reihe Bd. 251. Hrsg. J. Eckert, K. A. Modéer. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2001. S. 59–78; Siimets-Gross, H. Das “Liv-, Est- und Curlaendische Privatrecht” (1864/65) und das römische Recht im Baltikum. Tartu: University Press, 2011.

[4] Нольде А. Э. Очерки по истории кодификации местных гражданских законов при графе Сперанском. Вып. II. СПб.: Сенатская тип., 1914; Пахман С. В. История кодификации гражданского права: в 2 т. Том II / [Сочинение] С. В. Пахмана, орд. профессора С.-Петербургского университета. СПб.: В Типографии Второго Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1876.

[3] Михайлов М. М. Лекции местных гражданских законов М. М. Михайлова, читанные в Императорском С.-Петербургском университете: 1859–1860: [Вып. 1–2] . СПб.: В тип. С. Бекешева, 1860. С. 4.

[6] Bunge F. G. Das curländische Privatrecht. Dorpat: Kluge, 1851; S.e. Das liv- und esthländische Privatrecht; Zw. Ausg.; I Teil. Reval: Kluge, 1847; S.e. Das Römische Recht in den Deutschen Ostseeprovinzen Rußlands. Einladungsschrift zur Feier des Tages, an welchem vor tausend dreihundert Jahren die Institutionen und Pandekten des Römischen Rechts Gesetzeskraft erhalten haben. Dorpat: Schünmann, 1834; S.e. Einleitung in die liv-, esth- und curländische Rechtsgeschichte und Geschichte der Rechtsquellen. Reval: F. J. Koppelson, 1849; S.e. Üeber die Anwendbarkeit der deutschen Reichsgesetze in den Ostseeprovinzen // Theoretisch-practische Erörterungen aus den in Liv-, Esth- und Curland geltenden Rechten. Dorpat, 1840. Bd. I. S. 38–66; S.e. Geschichte des Gerichtswesens und Gerichtsverfahrens in Liv-Esth und Curland. Reval: Verlag von Franz Kluge, 1874.

[5] Dabelow Ch. Ch. Üeber die wissenschaftliche Behandlung des besonderen Rechts der Russischen Ostsee-Provinzen // Jahrbuch für Rechtsgelehrte in Russland. Riga: Hrsg. E. G. Bröcker, 1822. Bd. 1. S. 185–219; Erdmann C. E. System des Privatrechts der Ostseeprovinzen Liv-, Est- und Curland; Bd. 2, Sachenrecht. Riga: N. Kymmel, 1891; Greiffenhagen W. Dr. Jur. Fr. G. v. Bunge. Reval: Kluge, 1891; Helmersen R. v. Abhandlungen aus dem Gebeite des livländischen Adelsrechts. Erste Lieferung. Dorpat: Schünmann, 1832; S.e. Geschichte des livländischen Adelsrechts bis zum Jahre 1561. Dorpat und Leipzig, 1836; Himmelstiern S. R. J. L. v. Codex der Livländischen Rechte nach Römischen Pandekten-Ordnung // Jahrbuch für Rechtsgelehrte in Russland. 1824. Bd. 2. S. 196–232; S.e. Das livländische Erbschafts- und Näherrecht nebst vier Abhandlungen verwandten Inhalts. Riga: Häcker, 1828; S.e. Darstellung des büurgerlichen Rechts der Ostseeprovinzen: Buch 1. St. Petersburg: s.n., 1831; Madai C. O. v. (Rezension): F. G. Bunge, Das Liv- und Esthländisches Privatrecht // Kritische Jahrbücher für deutsche Rechtswissenschaft. Hrsg. A. L. Richter, R. Schneider. 1841. Jg. 5. S. 830–845; S.e. Das Römische Recht in dem Esthländischen Ritter- und Landrechti // Theoretisch-praktische Erörterungen aus den in Liv-, Esth- und Curland geltenden Rechte. 1840. Bd. I. S. 259–288; Meykow O. Zur Lehre von der Rechtswohlthat der Hingabe an Zahlungsstatt // Zeitschrift für Rechtswissenschaft. 1868. Bd. I. S. 52–74; Neumann C. A. Etwas über das Römische und Deutsche Recht, als das sogenannte Hülfsrecht in den Ostseeprovinzen, und deren gegenseitiges Verhältniss // Theoretisch-practische Erörterungen aus den in Liv-, Esth- und Kurland geltenden Rechten. Bd. I. Dorpart und Leipzig: Severin und Köhler, 1840. S. 67–78; Zwingmann V. Civilrechtliche Entscheidungen der Riga’schen Stadtgerichte. Bd. I. Riga: Betz, 1871.

[2] Гражданское право: в 4 т. Т. 1: Общая часть / отв. ред. Е. А. Суханов; 3-е изд., перераб. и доп. М.: Вольтерс Клувер, 2006. С. 8, 13, 17.

[1] Свод гражданских узаконений губерний Остзейских повелением государя императора Александра Николаевича составленный. СПб.: Тип. Второго отд-ния Собств. Е. И. В. Канцелярии, 1864. С. I–V.

[15] Карапетов А. Г. Политика и догматика гражданского права: исторический очерк // Вестник Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации. 2010. № 4. С. 11.

[14] Кодан С. В., Февралев С. А. Местное право Прибалтики в правовой системе Российской Империи: интерграция, систематизация, унификация (XVIII – начало ХХ вв.) // Юридические исследования. 2013. № 7. С. 125–147.

[11] Mackeldey F. Lehrbuch des römischen Rechts. Gießen: G. F. Heyer, 1814; Mühlenbruch C. F. Lehrbuch des Pandekten-Rechts: nach der Doctrina Pandectarum deutsch bearbeitet; Zweiter Theil; Hrsg. von O. C. von Madai. 4. verb. Aufl. Halle: C. A. Schwetschke und Sohn, 1844; Savigny F. C. System des heutigen Römischen Rechts: Bd. 1–8. Berlin, 1840–1849; Schmid A. C. J. Handbuch des gegenwärtig geltenden deutschen bürgerlichen Rechts: Besonderer Teil; Bd. 1. Leipzig: Brockhaus, 1849; Sintenis C. F. F. Das practische gemeine Civilrecht: Vol. 1; 1. Auflage. Leipzig: Bernhard Tauchnitz, 1844; Stahl F. J. Die Philosophie des Rechts: Bd. I. Tübingen: Mohr, 1830; Vangerov K. A. Leitfaden für Pandecten-Vorlesungen: 1. Bd. 1; Abtheil. Marburg-Leipzig: Elwert Verlag, 1839; Walter F. System des gemeinen deutschen Privatrechts. Bonn: Marcus, 1855.

[13] Avenarius M. Fremde Traditionen des römischen Rechts: Einfluß, Wahrnehmung und Argument des “rimskoe pravo” im russischen Zarenreich des 19. Jahrhunderts. Wallstein, 2014; Caroni P. Gesetz und Gesetzbuch. Beiträge zu einer Kodifikationsgeschichte. Basel-Genf-München: Helbing & Lichtenhahn, 2003; Danz H. А. A. Die Wirkung der Codificationsformen auf das materielle Recht. Erläutert durch Beispiele aus dem Entwurfe des bürgerlichen Gesetzbuchs für das Königreich Sachen. Leipzig: Breitkopf und Härtel, 1861; Watson A. Legal Transplants: An Approach to Comparative Law; 2nd. ed. University of Georgia Press, 1993; Wieacher F. A History of Private Law in Europe: Translated by Tony Weir and Foreword by Reinhard Zimmermann. A Clarendon Press Publication, 2003.

[12] Baberowski J. Das Justizwesen im späten Zarenreich 1864–1914. Zum Problem von Rechtsstaatlichkeit, politischer Justiz und Rückständigkeit in Russland // Zeitschrift für Neuere Rechtsgeschichte 13. 1991. № 3/4. S. 156–173; Dölemeyer B. Das Privatrecht Liv-, Est- und Kurlands von 1864 // Handbuch der Quellen und Literatur der neueren europäischen Privatrechtsgeschichte. Hrsg. H. Coing. Bd. III. Teilbd 2. München: Beck, 1982. S. 2076–2090; Gitermann V. Geschichte Russlands; 1. Aufl.; 3 Bd. Hamburg: Europäische Verlagsanstalt, 1949; Kaiser F. B. Die Russische Justizreform von 1864. Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II bis 1917. Leiden: Brill, 1972; Kirby D. The Baltic World 1772–1993. Europe’s Northern Periphery in an Age of Change. London–New York: Longman, 1995; Köbler G. Zielwörterbuch europäischer Rechtsgeschichte; Arbeiten zur Rechts- und Sprachwissenschaft. Bd. 67. 5. Aufl. Giessen-Lahn: Arbeiten zur Rechts- und Sprachwissenschaft Verlag, 2009; Kraft Ch. Bona fides als Voraussetzung für den Eigentumserwerb durch specification // Tijdschrift vor Rechtsgescheidenis. 2006. № 74. S. 308–313; Landsberg E. Geschichte der Deutschen Rechtswissenschaft / Stintzing Johann August Roderich von ; Landsberg Ernst ; III Abth; 2. Hbd. Berlin: Oldenbourg, 1910. Neudr. Aalen: Scientia, 1978; Lehr E. Éléments de droit civil russe (Russie, Pologne, Provinces baltiques). Paris: Plon & Cie, 1877; Loeber D. A. Kontinuität im Zivilrecht nach Wiederherstellung staatlicher Unabhängigkeit — Zu den Zivilrechtsgesetzbüchern von Lettland (1937), Estland (1993) und Litauen (2000) // Aufbruch nach Europa. 75 Jahre Max-Planck-Institut für Privatrecht. Tübingen: Mohr, 2001. S. 943–954; Nordquist R. Der Code civil und die juristische Methodenlehre // Die Kodifikation und die Juristen. Ein rechtshistorisches Seminar in Stockholm 2. bis 4. Mai 2003. Rättshistoriska Studier. Bd. 23. Hrsg. C. Peterson. Stockholm: The Olin Foundation for Legal History, 2008. S. 200–236; Reich, N. Russland // Handbuch der Quellen und Literatur der neueren europäischen Privatrechtsgeschichte. Hrsg. H. Coing. Bd. III. Teilbd 2. München: Beck, 1982. S. 2287–2310; Schermaier M. Materia. Beiträge zur Frage der Naturphilosophie im klassischen römischen Recht. Wien: Böhlau, 1992; Schlosser H. Grundzüge der Neueren Privatrechtsgeschichte: Rechtsentwicklungen im europäischen Kontext: 9. Aufl.; 10 Aufg. Heidelberg: Müller, 2001; Schmoeckel M. Leges et in carmina redigendae sunt. Die Erfindung der Kodifikation als Konzept durch Melanchthon und deren Rezeption in katholischen Staaten bis 1811 // Zeitschrift der Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte. Kanonistische Abteilung. 2009. № 95. S. 397–436.

Глава 1. ОСОБЕННОСТИ ФОРМИРОВАНИЯ ОСНОВ ЧАСТНОГО ПРАВА В ОСТЗЕЙСКИХ ГУБЕРНИЯХ

§ 1. Остзейская юриспруденция XIX века как противостояние консервативной правовой идеологии и идеологии реформаторства: введение в проблему

Исследуя исторический аспект правовой идеологии, необходимо прежде остановиться на самом понятии «правовая идеология». В современной литературе правовая идеология понимается как локализация принципов оценивания (диктуемых данной идеологией) на одном из важнейших аспектов социального бытия — праве16. В основе всякой идеологии, в том числе и правовой, лежит определенная система ценностей. В. С. Нерсесянц, по этому поводу указывал, что познание политико-правовой проблематики так или иначе сопряжено с ценностной ориентацией в социальном, этическом, политико-правовом планах и с выбором тех или иных ценностей17. Следовательно, каждая идеология представляет собой способ соединения определенных ценностей в данном историческом контексте. Причем каждая ценность здесь выступает критерием выбора практических целей и средств их достижения. С ее помощью, как «призмы» осуществляется восприятие актуальной ситуации.

Идеология частного права в Остзейских губерниях, подобно любой другой интеллектуальной конструкции, подлежит рассмотрению в двух эпистемиологических плоскостях. С одной стороны — в плоскости творчества создателей идеологии частного права (на которое, естественным образом, оказывали влияние и их собственный жизненный путь, и идейные влияния и проч.). С другой стороны эта конструкция обязательно должна рассматриваться в контексте исторического периода. И здесь недостаточным будет простое обращение к законодательному материалу того времени. Необходим вдумчивый анализ правовой культуры общества соответствующего исторического периода. В первую очередь, детального анализа требует «субкультура» властвующей элиты, отражение которой мы можем увидеть как раз в правовых процессах.

Вместе с тем, нужно осознавать, что всякий синтез, когда речь идет об интеллектуальной традиции, принципиально неполон и ограничен. Именно поэтому раскрыть существо правовой идеологии представляется целесообразным с позиции интегрированного изложения. Дилемма выбора взглядов тех представителей правовой мысли, чьи идеи можно считать репрезентативными как для консервативного направления остзейской юридической мысли, так и для реформаторского направления, с неизбежностью заставляет нас учитывать три важных обстоятельства. Во-первых, приверженность консерватизму социально-политическому и правовому не всегда совпадает.

Во-вторых, не все идеологи «реформаторства» и «консерватизма» в частном праве Остзейских губерний на всем протяжении своей мировоззренческой эволюции занимали последовательно свои позиции. Особенно ярко такая «перемена взглядов» наблюдалась по отношению к источникам кодификации гражданского законодательства.

В третьих, рассуждая о консерватизме как определенном направлении в частном праве Остзейских губерний, мы, в первую очередь, имеем здесь в виду то отражение государственной консервативной идеологии Российской Империи, которое проявилось в вопросах определения политики систематизации и кодификации законодательства, как общероссийского, так и гражданского в Остзейском крае. В этой связи, А. И. Клименко верно отмечает, что для общества иделогия необходима, в том числе, как способ консервации государственных интересов. Будучи социально-политическим феноменом, правовая идеология всегда направлена на решение политически значимых задач18. Следует учесть и то, что отдельные современные исследователи противостояние консервативных и реформаторских сил в вопросах кодификации гражданского законодательства в Остзейских губерниях также рассматривают более в политической плоскости, чем просто спор двух научно-правовых подходов: «… балтийское частное право превратилось в поле битвы политики русификации и противоборствующих ей сил»19, а некоторые — как «правовую колонизацию»20.

Именно эти проблемы будут служить своеобразными «координатами» в направлениях нашего исследования, содержательными рамками настоящей работы, отграничивая ее проблематику от смежных историко-правовых сюжетов.

И все же, несмотря на то, что правовое наследие исследуемых в нашей работе авторов представляет собой совокупность разнородных по своему происхождению, содержанию и масштабу правовых идей, комплекс этих идей, без сомнения, содержит целостное видение процессов развития и совершенствования гражданского права в Остзейских губерниях. Общим для всех направлений идеологии частного права было стремление к усовершенствованию частноправового регулирования в Остзейских губерниях.

Поскольку идеология частного права в Остзейских губерниях не однотонна, постольку изучение ее по большей части должно являться исследованием особенностей правовых воззрений, которых придерживались остзейские правоведы, примыкавшие к названным выше направлениям. Но нельзя рассматривать идеи представителей остзейской юридической мысли изолированно друг от друга, не учитывая их взаимовлияния и преемственности. Дискуссии нередко приводили к селективной адаптации критикуемых положений.

Что касается конкретных авторов, обращение к творчеству которых помогло бы представить правовую идеологию частного права в Остзейских губерниях во всей ее многогранности, то в данном исследовании мы обратились как к тем, кого по праву считают основателями научного изучения частного права в Остзейском крае и в чьих трудах идеология реформаторства представлена в более или менее систематизированном виде (Ф. Г. фон Бунге, Х. Х. фон Дабелов, О. Мейков, К. О. фон Мадаи), так и к тем, кого олицетворяли с консервативным направлением (Р. И. Л. Самсон фон Гиммельштирн). Причем и Р. И. Л. Самсон фон Гиммельштирн, и Ф. Г. фон Бунге вынуждены были совмещать в себе две ипостаси: и должностное лицо и идеолога, что, безусловно, отразилось на их творчестве. С учетом роли, сыгранной в становлении идеологии частного права в Остзейских губерниях перечисленными авторами, к анализу привлекаются их работы на языке оригинала, датируемые XIX веком.

Задача суммарной характеристики правовых воззрений идеологов частного права в Остзейских губерниях предполагает изучение источников, не только с позиции уяснения смысла идейного влияния, но и в собственно текстуальном смысле. В этой связи нельзя забывать, что представители остзейской правовой мысли были не только профессиональными юристами, но и видными государственными и общественными деятелями, а также и преподавателями университетов. В фокусе внимания должны, поэтому, оказаться не только их высказывания, непосредственно касающиеся природы частного права, но и их реакция на частные эпизоды общественно-политической жизни, если она проливает свет на некие мировоззренческие ориентиры, которые, по справедливому замечанию А. С. Карцова, могут служить «камертоном» оценки той или иной правовой ситуации21.

Собственно при исследовании правовой идеологии частного права в Остзейских губерниях не обойтись без привлечения журнальной периодики (большим подспорьем здесь может служить первый юридический журнал Остзейских губерний «Ежегодник для получивших юридическое образование в России» — «Jahrbuch für Rechtsgelehrte in Russland», журнальная периодика «Zeitschrift für Rechtswissenschaft», «Baltische Monatsschrift» и мемуаристики (например, жизнеописание Ф. Г. фон Бунге, подготовленное В. Гриффенхагеном (W. Greiffenhagen)). Анализ указанных материалов позволит вскрывать заложенную в тексте систему опорных для частного права ценностей.

Являясь с первого десятилетия XVIII века составной частью Российской Империи, Остзейские губернии также оказались в сфере воздействия юридической политики Российского государства и правовой идеологии. Существо этого воздействия напрямую зависело от выделяемых современными историками и политологами так называемых «волн политической модернизации», придающих цикличность политике центральной власти, определяемых рядом факторов экономического и социально-управленческого характера22. Формирование идеологии частного права в Остзейских губерниях в XIX веке прошло, таким образом, на фоне двух из трех обозначенных современными исследователями общероссийских циклов: первый цикл — реформы (1801–1811 гг.) — переход к контрреформам (1811–1825 гг.) — контрреформы (1825–1855 гг.); второй цикл реформы (1859–1874 гг.) — переход к контрреформам (1874–1881 гг.) — контрреформы (1881–1894 гг.) — переход к реформам (1894–1905 гг.). Собственно говоря, из этих двух циклов — начало второго, оказало наибольшее воздействие на изменение идеологии частного права в Остзейских губерниях. Смена вектора направления идеологии наглядно проявилась непосредственно после кодификации гражданского законодательства середины XIX века в Остзейском крае. Это выглядит не случайным явлением. Идеологический климат Российской Империи на всем протяжении XIX века определяло противоборство трех типов социально-политического и правового мышления: радикального, либерального, консервативного. Поражение восстания декабристов в 1825 г. предопределило наступление консервативного периода в правовой идеологии, что и выразилось в четкой установке Николая I по вопросам законодательной политики. Организация законодательной работы, темпы обновления законодательства — все должно было оцениваться с позиций верности традиции «без всяких изменений в существе их»23 (т. е. законов. — Р.З.). Правовая идеология государственного консерватизма исходила из того, что для интересов государства ничего не может быть ценнее того порядка, который установлен многолетней практикой. Такой традиционный порядок, во-первых, обеспечивает достижение целей данного порядка; во-вторых — полное согласие между правительством и населением по поводу понимания и исполнения данного порядка. С точки зрения верховного правительства, чем долголетнее опыт применения известного порядка, тем для правительства лучше24. Поэтому неслучайным видится столь «трепетное» отношение к такому источнику гражданского права в Остзейском крае как римское право со стороны сторонников консервативной правовой идеологии, находящее всемерную поддержку центральной власти. Идеолог политического консерватизма В. П. Мещерский писал по этому поводу: «Совершенства нигде и ни в чем не имеется. Испортить давно заведенное дело с самыми лучшими намерениями легко, но исправить его после — страшно затруднительно»25.

На этих постулатах было основано видение верховной власти начавшегося в 30-е гг. XIX века процесса систематизации российского законодательства: заслуга закона — не в ломке исторически сложившихся понятий, а в примирении их с новыми требованиями жизни26.

Воспринимая правопорядок, как одну из подсистем целостного общественно-государственного порядка, верховная власть ревностно следила за тем, чтобы правопорядок опирался на традицию. На этот момент красноречиво указывал С. В. Пахман: «приведение законов в состав систематического свода всегда совершалось окончательно под непосредственным руководством Государя Императора во II Отделении Собственной Е. И. В. канцелярии»27. Именно в традиции власть видела не только одну из форм правового регулирования, но и механизм регулирования самой правовой системы. Поэтому законотворец должен был внимать не только сиюминутным потребностям, а правоприменитель должен был прислушиваться не только к букве закона. Важно было соотносить и то, и другое с существующей правовой традицией. Пренебрежение ею, по мысли представителей верховной власти, запутывало представление об исторически полученном опыте. Разрыв же с традицией вел к исходу еще более худшему — забвению этого опыта. Конечно, в жизни государств возникали моменты, когда частными исправлениями законов обойтись уже не удавалось, и возникала необходимость в общем пересмотре той или иной части законодательства. Но именно при активизации законотворчества должны были «с особой силой сказаться охранительные инстинкты»28.

В рамках государственной идеологии кодификационных работ дебатировался и вопрос о допустимых размерах и темпах обновления законодательства. Определенная часть представителей верховной власти Российской Империи, весьма неодобрительно относилась к излишней, по их мнению, интенсивности таких работ, а также к политической тенденциозности лиц, стоящих у кормила законотворчества «мнящих панацеей как можно быстрейший отход от сложившейся по тому или иному вопросу отечественной практики» и быстрейшей заменой примерами из иностранного законодательства29. Обвиняли в чрезмерном заимствовании из западного законодательства и руководителя общероссийских кодификационных работ М. М. Сперанского, который сам эти обвинения отрицал30. Вполне естественно, что формирующаяся на этом фоне идеология частного права в Остзейских губерниях должна была учитывать общеимперские веяния. Известно, что один из главных идеологов частного права в Остзейском крае Ф. Г. фон Бунге, очень часто посещал М. М. Сперанского не столько в силу сложившихся родственных отношений, сколько по необходимости получать советы и коррелировать свое видение дальнейшего развития гражданского права на этих территориях относительно «скрытых пожеланий» центральной власти, известных М. М. Сперанскому31.

Аксиологические и гносеологические основы консервативного мировоззрения центральной власти предопределили и то дифференцированное отношение, с которым в Остзейском крае подходили к различным видам источников гражданского права — обычаю, закону, доктрине. Для частноправового регулирования это была действительно важная проблема: правильно определить место обычаев, обычного права и нормативной силы традиционных регуляций. Как подчеркивал Н. М. Коркунов, «для объяснения обязательности обычного права прибегали к учению о признании силы обычая законодателем. Утверждали, что обычай получает обязательную силу лишь под условием согласия на то законодательной власти»32. Вместе с тем, еще А. Э. Нольде отмечал, что в Российской Империи относились недружелюбно к обычному праву, не признавали за ним вообще юридического значения»33.

«Вопросы гражданского права (имеется в виду в Остзейских губерниях. — Р.З.), которые основаны не на дарованных краю привилегиях, а на одних лишь обычаях и мнениях юристов, никогда не были и не могут быть утверждены Высочайшей властью», — однозначно было заявлено одним из представителей Государственного совета Российской Империи, князем П. П. Гагариным34. Это был общий для России и Европы подход, на практику которого, сложившуюся еще в средневековой Западной Европе по поводу сосуществования обычаев и законов, обращает внимание В. Г. Графский, указывая на то, что осуществлялось «признание и поощрение официальной судебной и административной практикой использования местных правовых обычаев для восполнения недостающих установлений в законах страны»35.

Учитывая подобные настроения, идеология частного права в Остзейских губерниях вынуждена была маневрировать в вопросах легитимации обычаев частноправового характера в глазах российской власти. Спасало ее здесь то, что один из самых популярных источников до-кодификационного периода (до 1864 г.) римское право, было санкционировано Высочайшей властью, «как издревле сложившиеся обычаи» еще в период присоединения Остзейского края к Российской Империи. Представители реформаторского направления идеологии частного права предлагали использовать в этой связи функцию римского права как внешней оболочки (прикрытия) местного права. В частности К. О. фон Мадаи писал: «то, что из Римского права стало интегрированной частью общего действующего права, включается, и, таким образом, в результате наследования оформляется в свои четкие рамки общего целого»36.

Взгляды исследуемых нами остзейских правоведов по поводу природы частного права и его функций неразрывно связаны с аксиологическими характеристиками частноправового мировоззрения. В фундаменте любой идеологии лежат утверждения, неподдающиеся эмпирической верификации. Это ценности, устанавливающие цели, к достижению которых должно быть устремлено частноправовое регулирование. Исходные положения любой нормативной системы (а такой системой, разумеется, являются, в том числе, представления об идеале частного права, наилучшим образом регулирующего отношения в обществе) обосновываются с помощью ценностных суждений37. В силу сказанного можно говорить о специфической аксиологии, разработанной в рамках идеологии частного права в Остзейских губерниях.

При анализе аксиологических основ идеологии частного права в Остзейских губерниях следует обратить внимание на ряд моментов общего плана. Любую аксиологическую систему характеризуют три признака: соотношение позитивных и негативных ценностей, иерархия и состав двух типов позитивных ценностей (ценностей — объектов, то есть социальных групп и институтов); ценностей — норм, то есть принципов, имеющих на взгляд создателя (сторонника) данной аксиологии существенное значение для какой-либо ценности — объекта38.

Установление вариаций иерархического выстраивания отдельных ценностей внутри аксиологии частного права в Остзейских губерниях позволяет выяснить сущностные различия между различными направлениями: консервативным и реформаторским. Так, одинаково принимая гражданское право как совокупность ценностных базисов европейского (в первую очередь, немецкого), римского и местного права, эти направления по-разному отвечали на вопрос об иерархии его источников относительно друг друга. Если в аксиологии консерваторов именно римское право выдвигалось центральным элементом формирующейся идеологии частного права в Остзейском крае, то реформаторы отдавали приоритет местному (национальному) праву. Так Х. Х. фон Дабелов указывал, что в основу научного развития гражданского права в Остзейских губерниях должно быть положено не «вспомогательное право» (римское или шведское), а чисто местное, т. е. то право, с которым остзейские провинции перешли под власть иноземных завоевателей, и которое они стремились отстаивать от иноземцев. Это было «право живого, а не антикварного содержания», не ограниченное берегами формально обязательных и законченных сборников39. Такой взгляд на местное право также можно расценивать как пример правового консерватизма, но консерватизма, по выражению П. И. Числова, «здорового», и который был связан с общественным сознанием остзейских провинций, отражая «взгляд, что у каждого народа существует свое национальное право. Подобный подход приводит к убеждению, что «это право составляет прирожденное достояние, приобретенное от предков, за которое надо держаться и сохранять»40. Традиционные регуляции всегда имели непосредственную связь с населением, проживающим на определенной территории41. Известный русский цивилист Д. И. Мейер писал по этому поводу: «Очень естественно, что в таком обширном государстве, как наше Отечество, должны быть законы, относящиеся к отдельным местностям: невозможно, чтобы при разнообразии племен, населяющих Россию, при огромном пространстве ее, не было местных особенностей в юридическом быту»42.

Противоположная подчас оценка удельного веса составных частей формирующегося гражданского права в Остзейских губерниях не могла не сказаться в далеких от единодушия решениях, связанных с его систематизацией и кодификацией. Однако оба направления вынуждены были воспринять в вопросах частноправового регулирования абсолютную ценность верховной власти — традиционализм. Апологетизация политической, социальной и культурной традиции и забота об ее сохранности придает системный характер разработкам мыслителей Российской Империи XIX века во всех областях гуманитарного знания, в том числе, и в области частного права. Традиция рассматривалась здесь как «мост», по которому из поколения в поколение происходила передача навыков строительства государства и сосуществования в государстве. Не случайно, в кодификационных работах 30-х – 60-х гг. XIX века строжайше требовали соблюдать предписание верховной власти, чтобы под каждой статьей кодекса должны указываться также ее источники прежних, санкционированных властью законов. Это требование, по оценкам специалистов, с большим трудом выполнялось кодификаторами гражданского права Российской Империи, которые более современные нормы частноправового регулирования, заимствованные из европейских кодексов, маскировали ссылками на якобы российские источники43. Кодификаторы же гражданского права в Остзейских губерниях, вынуждены были прибегать к подобной уловке за счет римского права.

Устремления идеологии консервативной части остзейской юриспруденции, в лице Самсона фон Гиммельштирна, в частном праве были направлены к тому же самому, о чем взывала и консервативная идеология верховной власти — сохранению действующего правопорядка, избегая «излишних доктринальных рассуждений»44. Однако такой подход был, по мнению российских исследователей начала ХХ века, губителен для развития науки гражданского права. Задача математически точно воспроизводить status quo прежде существующего законодательства, ничего не предлагая изменить или дополнить, превращает правоведов, по меткому замечанию А. Э. Нольде, в рабов исторического материала, которые должны были все силы тратить на точный его пересказ45.

Вместе с тем, парадокс развития консервативного направления остзейской юриспруденции заключается в том, что так назваемые консерваторы, на деле, по оценкам современных европейских исследователей, предлагали как раз реформы гражданского права в Остзейском крае. Разработанная Самсоном фон Гиммельштирном система пандетизации гражданского права в Остзейских губерниях, его легальное упорядочение46 в итоге привели бы к тому, что в Остзейском крае упразднялся средвековый правовой партикуляризм, а гражданское право всех трех Остзейских губерний было бы в итоге унифицировано47.

Представители реформаторского направления остзейской науки гражданского права, напротив, резко негативно воприняли подобные идеи. Х. Х. фон Дабелов потребовал предварительно изучить и обработать провинциальное местное право с научных позиций по методу исторической школы права «с подлинным историко-правовым искусством, примерно на манер Эйхгорна и Савиньи»48. Вызывает здесь удивление то, что Х. Х. фон Дабелов, как ученик Неттельбладта, был известным противником Ф. К. фон Савиньи49. Например, Г. Штюлер считает, что Х. Х. фон Дабелов никогда не был сторонником не только исторической школы, но даже геттингенской: «Слишком мало он следует стремлению к реформам Пюттерса и его острой критике демонстративного метода»50. В то же время И. Л. Бьерне полагает, что Х. Х. фон Дабелов не являлся опорой противодействия исторической школы в остзейской науке частного права. Напротив, он очень критически противопоставлял себя своему учителю Неттельбладту51. Более того, в своем исследовании Ф. Л. Шефер характеризует Х. Х. фон Дабелова как беребежчика на сторону исторической школы права, правда только на время его дерптского периода научной жизни52.

Столь сильный разброс мнений относительно принадлежности к научному направлению одного из основателей науки гражданского права в Остзейском крае Х. Х. фон Дабелова, еще раз подтверждает верность нашего предположения об аморфности направлений реформаторства и консерватизма внутри формирующейся идеологии частного права этих територий, отсутствии четких границ между ними.

Предложения по использованию инструментария исторической школы права, вероятно, рассматривались Х. Х. фон Дабеловым как возможность передать в руки ученых, а не практиков дело по систематизации и кодификации гражданского права в Остзейских губерниях, даже если эти практики пользовались заслуженным аторитетом как в среде местной, так и в верхних эшелонах власти (например, Самсон фон Гиммельштирн). Однако острием наконечника критики концепции Самсона фон Гиммельштирна становится не сам Х. Х. фон Дабелов, а его ученик — Ф. Г. фон Бунге. Нужно заметить, что идеология Ф. Г. фон Бунге, в сфере частного права в Остзейских губрениях, в новейших исследованиях отдельных европейских авторов, расценивается как в высшей степени консервативная53. Столь резкая перемена взглядов на идеи и деятельность Ф. Г. фон Бунге, которого практически вся литература, как до советского периода, так и последующего времени, характеризовала исключительно с положительной стороны как реформатора и сторонника возрождения местного права, на наш взгляд, может объясняться наличием политической составляющей вопроса взаимоотношения центра и национальных окраин Российской Империи. Мы уже указывали, что процессы формирования гражданского права в Осатзейском крае, рассматриваются, начиная с 2000-х гг. отдельными авторами под углом зрения о политическом противостояния русификации. В рамках этой концепции Самсон фон Гиммельштирн представляется ныне как один из стопов так называемого ландесштата54, а его деятельность — как конфронтация администратиной автономии с имперским центром Российской Империи55. Удивительная, с точки зрения сторонников этой концепции, победа в этом противостоянии молодого 29-летнего профессора Ф. Г. фон Бунге над 53-летним старым и опытным лифляндским ландратом Самсоном фон Гиммельштирном, объясняется ничем иным, как только использованием фон Бунге административного ресурса и стремлением царской империи со своими структурами власти ликвидировать остзейский ландесштат56. Так, М. Лутс-Соотак отмечает, что эта победа также означала, что «дружественная заря» развития балтийского частного права в западном смысле слова не достигла Остзейских губерний Российской Империи, а развитие его пошло по пути консервации уже существующего права. Вообще, частноправовая идеология Ф. Г. Бунге, по ее мнению, характеризуется остутствием ясных по существу и по содержанию юридически освополагающих принципов. Воплощением этой «беспринципной» идеологии стал Свод 1864 г. ставшивший не современным кодексом гражданского права, а «гербарием остзейских гражданских прав». Из-за законодательного закрепления сословных различий и привилегий в Своде 1864 г. балтийское частное право становится по содержанию ближе к характерному для ancien regime старому «связному частному праву» и Своду законов Российской Империи 1835 г., чем к современному европейскому, в том числе и частному праву немецкоязычного культурного пространства57.

Объяснение такой жесткой критике позиции Ф. Г. Бунге со стороны М. Лутс-Соотак возможно кроется в общем отношении к остзейскому праву, которое она высказывает несколько ранее. В частности М. Лутс-Соотак пишет, что элиту Остзейских губерний до Первой мировой войны составляли остзейские или прибалтийские немцы и санкционированная императорской властью Российской Империи кодификация гражданского права была кодификацией «их» права, а не численно преобладавших коренных (крестьянских) народов латышей и эстонцев58. Собственно об этом писал М. Н. Погодин, указывая, что местное население ничего общего с немцами не имеет, а Ливы, Эсты и Куры, с первого поселения на их территориях немцев, «питали к ним жесточайшую ненависть»59.

Интересно, что на эту проблему, санкционирования российской властью именно права элит, а не коренного населения Остзейского края намекал еще в начале XIX века Х. Х. фон Дабелов, анализируя события присоединения края к Росийской Империи. «При капитуляции, — отмечал он, — Остзейским губерниям России было подтверждено не то право, которое они сами себе сочли полезным, а то, которое в традиции было установлено и развито. На таких же условиях они раньше подчинялись Польше и Швеции. Традиционное правовое положение — это такое положение, которое легитимно развито по международному праву и при котором юрист не спрашивает, достаточно ли оно легитимно с точки зрения высоопросвещенных философских воззрений»60. Это замечание Х. Х. фон Дабелова нельзя не признать справедливым. Из истории Остзейского края известно, что при очередном присоединении его территорий, завоеватели договаривались именно с верхушкой в лице рыцарства о сохранении тех или иных прав и привилегий61. Таким образом, санкционирование частноправовых отношений касалось, прежде всего, тех, которые строились с опорой на немецкое право элиты. Следовательно процессы формирования идеологии частного права в Остзейском крае напрямую зависели от позиции верховной власти того государства, в подчинение которого подпадали эти территории. Именно поэтому поддержка верховной российской властью направления остзейской юридической мысли, олицетворением котрого выступал Ф. Г. Бунге, априори должна была подвергаться критике современными балтийскими исследователями, учитывая тренд противопоставления всему имперскому в балтийкой историко-правовой науке 2000-х гг. Однако не нужно торопться записывать в лагерь реформаторов Самсона фон Гиммельштирна, а Ф. Г. Бунге ассоциировать с консервативным направлением остзейской идеологии частного права. Во-первых, деятельность самого Самсона фон Гиммельштирна до настоящего времени еще мало исследована. Нет и специальных трудов, с глубоким анализом его работ. В тоже время полярность в оценках правового наследия Ф. Г. Бунге заствляет нас еще раз обратиться к этой, без сомнения, одной из самых значимых фигур в деле формирования остзейской идеологии частного права. Необходимо постараться абстрагироваться от современной политизации вопроса взаиомотношения балтийских территорий с имперским центром и попытаться разобраться в действительных целях, которые ставил перед собой и юридическим сообществом Ф. Г. Бунге, предлагая свой план развития гражданского права в Остзейских губерниях, воплощением которого стала его кодификация 1864 г. Возможно, девизом нашего дальнейшего исследования станут слова М. П. Погодина, за два столетия до нашего времени призывавшего исследовать и в те времена острейший остзейский вопрос так: «Станем рассуждать, как люди…, для которых многие политические вопросы объяснились лучше прежнего, которые освободились от разных старинных предубежений, и смотрят на вещи по их сущности, а не по наружности, не по отношениям; по их внутреннему достоинству, valeur intrinsèque, а не позыбкому курсу непостоянной биржи; станем говорить, как свободыне гражане… не стесняясь никакими политическими условиями и призраками»62.

Таким образом формирование идеологии частного права в Остзейских губерниях проходило в условиях воздействия права тех государств, господство которых утанавливалось в Остзейском крае в различные исторические периоды. Нахождение в составе Российской Империи предопределило главенство консервативного направления в идеологии частного права в Остзейском крае, вместе с тем внутри самой идеологии границы между консервативным и реформаторским течениями были размыты. Единственным индикатором, определяющим принадлежность к тому или иному направлению идеологии частного права, может служить отношение к путям кодификации гражданского законодательства.

Кардинальная перемена мнений исследователей в оценках представителей различных течений внутри идеологии частного права в Остзейских губерниях была обусловлена политическим фактором, определявшим взаимоотношения центральной власти и балтийского региона.

§ 2. Влияние немецкой пандектистики на основы частного права в Остзейских губерниях

В научном исследовании источников гражданского права в Остзейских губерниях время, непосредственно после вступления в силу Свода 1864 г., в литературе характеризуется как «пандектизация»63. Впрочем, «пандектизация» гражданского права в Остзейском крае не была каким-то новым, ранее неизвестным явлением. Такой пример показали ранее Ф. К. фон Савиньи своей «пандектизацией» «Всеобщего земского права для прусских государств» (1794 г.)64 и Й. Унгер — «Всеобщего гражданского уложения для немецких наследственных земель Австрийской империи» (1811 г.)65. Последний даже настаивал на том, чтобы науку о гражданском праве Австрии снова рассматривали как составную часть немецкой пандектистики66.

С точки зрения самой науки немецкого правоведения гражданское право в Прибалтике, после его кодификации, теперь относилось к области партикулярных местных узаконений, и хотя оно и воспринималось как немецкое, но его содержание и положение едва обсуждались за пределами балтийских губерний67. В этом смысле, по оценкам специалистов, оно фактически оказалось изолированным от общего права и его научного рассмотрения68.

Вместе с тем, до-кодификационный период развития гражданского права в Остзейском крае характеризуется совершенно иначе. Существует даже утверждение, что гражданское право в остзейских губерниях и доктрина были непосредственными репликами с немецких первоисточников69, как одна из любопытных ветвей германского праворазвития70.

Однако говорить о творческой составляющей немецкой догматической ортодоксии для частного права в Остзейском крае вряд ли имеет смысл ранее половины XIX века, поскольку новая научная линия, обозначаемая как пандектная методология, или пандектистика, в самой Германии получает развитие только во второй половине XIX века. Такое название она получила в честь одного из основных доступных источников римского права — Пандектов из «Corpus Juris Civilis» Юстиниана. В научной литературе распространено и такое обозначение, как Begriffsjurisprudenz (дословно — юриспруденция понятий, концепций)71.

Основателем пандектистики также считается Ф. К. фон Савиньи, который пришел к выводу, что анализ истории права служил только средством выявления имплицитных правовых принципов, институтов и общих правил, а на основе полученного материала правовая наука должна заняться построением полноценной системы гражданского права72. Именно его работа «Система современного римского права»73 положила начало новому направлению по активной творческой переработке и систематизации прежде существовавшей правовой догматики74. Такой отход от подлинно исторических изысканий знаменовал окончательную эмансипацию догматической научной парадигмы от сугубо исторического правового анализа. По мнению Р. Циммермана, историческая школа на этом примере окончательно трансформируется в пандектную школу. С этого времени (середина XIX века) именно пандектная версия догматической парадигмы становится основным форматом научных изысканий в сфере частного права75. Развивая новые идеи, отдельные представители немецкой юридической науки, такие как Б. Виндшейд, настойчиво стали призывать юристов очистить немецкое право от буквального считывания римско-правовых источников. По их мнению, изучение истории права имеет исключительно инструментальную ценность и полезно ровно в той степени, в которой оно помогает лучше понимать действующее право76. Именно поэтому в Германии с середины XIX века усилия исследователей стали направляться главным образом на творческое развитие и совершенствование вскрытой систематики77.

В настоящее время практически невозможно установить насколько серьезно сами пандектисты верили, что они на самом деле реконструируют истинное логическое и структурное совершенство римского права, а не искусственно привносят в него элемент систематизации и тем самым его искажают. В любом случае увлеченность открытием истинного значения римского права вступала в противоречие с пандектной страстью к систематизации и обобщению. Действовавшее в Древнем Риме право было казуистичным, индуктивным, чуждым всяческих обобщений и сугубо практически ориентированным. Соответственно под флагом открытия истинного значения римского права пандектисты в действительности вносили в него чуждый ему элемент систематизации78.

Таким образом, пандектистика вернула немецкое право к римскому праву, но не к настоящему, а к искусственно реконструируемому и систематизированному79. Более того, идея совершенной систематизации была не столько плодом исторического анализа, сколько отголоском естественно-правовой доктрины, считавшей возможным построить идеальное по своей разумности правовое регулирование80.

На эти противоречия внутри пандектного учения указывают многие исследователи81.

Как бы то ни было, вполне очевидно, что за обнаруженной в римском праве скрытой, но якобы имплицитной систематикой таилась полноценная творческая активность самих пандектистов, конечная цель которых состояла в том, чтобы на основе анализа римских источников создать полноценную систему гражданского права, способную разрешать все проблемы современности82. И именно в этом противоречивом, но по существу творческом проявлении немецкая пандектная научно-правовая парадигма XIX века оказалась достаточно продуктивной для заимствования другими, в частности догматикой гражданского права в Остзейских губерниях. Немецкие пандектисты разрабатывая свои курсы римского права и учебники пандектного права, по сути, выстроили новое гражданское право, лишь в общих чертах напоминающее древнеримское частное право. Их учебники все более стали напоминать современные учебники гражданского права, в которых главенствует догматика и систематика гражданского права, а на собственно римское право делаются лишь ссылки83.

Таким образом, немецкие пандектисты выстраивали новую систему гражданского права. В основу первоначальной конструкции системы гражданского права было положено понятие правового института группирующего несколько правовых норм вокруг одного общего правового явления. Система права строилась не через аккумуляцию самих правовых норм, а опосредованно — через систематизацию правовых институтов84. Это был сложный и постепенный процесс, в ходе которого правовые институты формировались, менялись и исчезали под влиянием объективной необходимости, без какого-либо субъективного или случайного влияния85. Согласно этой научной парадигме авторство новой теории не могло принадлежать конкретному исследователю, но он мог лишь «открывать» уже существующие, ранее не замеченные обществом86.

Однако с середины XIX века пандектная концепция построения системы гражданского права претерпевает некоторую модернизацию. На место правовых институтов приходит «пирамида правовых концепций» где каждая конкретная норма является дедукцией из более общей правовой концепции, которая, в свою очередь, представляет собой эманацию из еще более общей правовой концепции. И так далее вплоть до самых универсальных концептов и идеи права в целом87. Тест на адекватность конкретной правовой нормы состоял в

...