Читать бесплатно онлайн книгу Осколки первой любви. Его наваждение
Содержание
Его наваждение
Лена Бонд
Глава 1.
– Никаких «мы» нет, Аня. И никогда не было, – ледяной голос Руслана словно кинжалом пронзает меня насквозь, разрывая душу на части.
– Слушай, Рус, если Аня тебе не нужна, может я её себе возьму? – с ядовитой ухмылкой протягивает его друг, будто речь идёт о какой-то брошенной вещи.
– Мне всё равно…
Я в ужасе распахиваю глаза, вырываясь из объятий кошмарного сна, как утопающий из толщи воды. Сердце бешено колотится, рискуя проломить рёбра, а в горле застывает беззвучный крик. Вдох. Выдох. Вдох. Это просто сон, призрак прошлого, который не имеет власти надо мной... Ничего этого нет, всё давно осталось позади, его больше нет в моей жизни и никогда не будет...
Приподнимаюсь и дрожащими руками хватаю телефон с тумбочки – время «06:28», хотя будильник стоит на семь утра. Понимаю, что нет смысла ложиться досыпать, да и вряд ли я смогу уснуть после такого.
Он ни разу мне не снился за последние пять лет, и я мысленно благодарила судьбу за это милосердие, потому что было бы невыносимо видеть по ночам лицо человека, которого ты больше всего на свете хочешь стереть из памяти.
Руслан Раевский… Имя, которое я пыталась вытравить из сердца калёным железом. Он ворвался в мою жизнь внезапно. Словно разрушительный ураган, он снёс всё на своём пути, бесцеремонно забрал себе моё сердце, а потом безжалостно растоптал его и швырнул обратно, как никчёмную вещицу, – искалеченное, изломанное, ненужное. Тогда все вокруг твердили мне, что Руслан не влюбляется, он просто использует девушек, а потом бросает их, наигравшись. Но я не верила никому, кроме него. Мне казалось, что со мной он другой, а я для него – особенная, но, к сожалению, очень быстро жизнь всё расставила на свои места, не просто дав мне отрезвляющую пощёчину, а полностью меня уничтожив, испепелив дотла.
Я плохо помню тот период. Говорят, что иногда мозг блокирует травмирующие воспоминания, думаю, что это мой случай. Но я до сих не могу забыть его пустые равнодушные карие глаза в тот день, когда он прилюдно отказался от меня и втоптал в грязь мою любовь. Именно их я и видела сегодня во сне…
Постепенно пульс приходит в норму, и я успокаиваюсь. Мало ли что может присниться, у меня уже давно другая жизнь, и в ней нет места болезненным воспоминаниям из прошлого. Настоящее – вот что сейчас имеет наибольшую ценность.
Сегодня у меня особенный день – через несколько часов я официально заканчиваю университет и получаю такой желанный диплом юриста одного из престижных Московских вузов. Впереди – долгожданный отпуск на море, о котором я давно грезила и на который копила весь прошлый год, и стажировка в компании моей мечты. Я выстроила эту жизнь по кирпичику, своими руками, из пепла себя прежней…
А осенью, если всё сложится, я наконец-то увижу маму. Я сама оплачу ей перелёт и проживание, лишь бы она приехала. Уже представляю, как покажу ей Москву, свою новую реальность, в которой я наконец-то счастлива. Безумно по ней скучаю, ведь в последний раз мы с ней виделись три года назад, когда она приезжала в столицу в гости на новогодние праздники. Корю себя за то, что видимся так редко, но сама я не планирую возвращаться в родной город, по крайней мере, не сейчас, а у мамы нет возможности прилетать чаще, чем раз в несколько лет, особенно после того, как мой брат женился, у него родилась дочь, и мама стала бабушкой. Да, у меня есть чудесная племянница – Дашенька, но я не уверена, знает ли она вообще, что у неё есть тётя, потому что отношения с её отцом у нас, мягко говоря, сложные. Хотя, если быть точнее – их вообще нет.
За пять лет ни единого звонка или сообщения, и лишь переданные через маму дежурные поздравления с Днём рождения или с Новым годом, сказанные больше для приличия, чем от души. Мы никогда с ним не ладили, и в какой-то момент я просто приняла, что у меня нет брата. Особенно после того, как он стал поднимать на меня руку, и мне приходилось стыдливо прятать синяки от окружающих. Сейчас, спустя время понимаю, что не стоило терпеть его издевательства, а надо было рассказать всё маме, ведь кто знает, чем бы всё это закончилось, если бы не Руслан.
Чёрт! Опять он в моих мыслях! Словно яд, просачивающийся сквозь трещины в стене, которую я так старательно строила все эти годы. Я не знаю, что с ним и где он, как сложилась его жизнь после того, как он предал меня. И, если честно, даже не хочу знать. Этого человека для меня больше не существует.
Чтобы окончательно прийти в себя и стереть из памяти остатки ночного кошмара, я встаю с кровати и иду в ванную. Завтра я должна собрать свои вещи и съехать из общежития, в котором жила последние пять лет. Моя соседка ещё месяц назад сделала это и переехала жить к своему парню, а я этот момент оттягиваю до последнего, хотя парень у меня тоже есть.
Его зовут Кирилл, мы познакомились на Дне первокурсника в первый год моего обучения и через несколько месяцев начали встречаться. Иногда я сама удивляюсь, как смогла так быстро вступить в отношения после такого болезненного разрыва, но потом понимаю, что именно Кирилл спас меня тогда. От всего – от самокопания, от тяги к саморазрушению, от мучительных мыслей о первой неудачной любви, от одиночества, потому что первые месяцы после поступления были очень сложными для меня. Я одна в огромном незнакомом городе, с напрочь сбитыми жизненными ориентирами и уничтоженной самооценкой. А Кирилл и его семья быстро приняли меня, как родную. И именно с ними я почувствовала то, чего мне не хватало долгие годы – ощущение безопасности, поддержку, любовь, родительскую заботу и внимание. Я дала самой себе шанс стать счастливой и позволила себе снова поверить в то, что могу быть любимой. Что я достойна этой любви.
Возвращаюсь в комнату и слышу звук нового уведомления на телефоне. Наверняка это Кирилл с его неизменным «Доброе утро, солнышко». От всегда пишет мне сообщения по утрам, когда мы ночуем не вместе. Но вместо этого вижу имя, от которого холодеет кровь: «Брат». Пять лет молчания, и тут вдруг...
Я беру мобильный в руки, ощущая острый приступ тревоги. Захожу в мессенджер и замираю, когда вижу сообщение:
«У матери инсульт. Срочно приезжай»
Пять слов, которые переворачивают всю мою нынешнюю жизнь с ног на голову. Пять лет назад я сбежала из родного города, чтобы забыться, выжить, начать всё с чистого листа. И знаете, у меня почти получилось. Но теперь я должна вернуться туда, где за каждым углом притаились призраки прошлого. В город, где, возможно, до сих пор живёт Руслан Раевский. Боюсь, не только сердце матери находится под угрозой остановки...
_________
От автора: Мои дорогие, рада видеть вас в новой книге!殺 Впереди нас ждёт увлекательное путешествие, присоединяйтесь❤️❤️❤️
Буду благодарна, если поставите лайк книге и добавите её в библиотеку, чтобы не потерять Всех крепко обнимаю!輸 輸輸 Спасибо, что остаётесь со мной勺勺勺
P.s. - Вот, кстати, наши ребята через 5 лет:
Руслан Раевский
Аня Богданова
Глава 2.
Дрожащими пальцами я нажимаю на номер брата, едва не промахиваясь. Сердце колотится уже где-то в горле, перекрывая дыхание, а в голове пульсирует и кричит одна-единственная мысль: «Мама, мамочка, только держись, пожалуйста, держись».
В трубке разливаются гудки, такие холодные и безразличные. Один, второй, третий... Но в ответ лишь пустота, тишина. Брат не берёт трубку, и каждая секунда ожидания растягивается в вечность.
– Ну же, Стас, ответь, – шепчу я сквозь стиснутые зубы, нервно меряя шагами крохотную комнату общежития. Пять шагов туда, пять обратно. Туда-обратно. Чувствую себя, как зверь в клетке.
– Да! – наконец-то поднимает трубку он, и его голос звучит резко и раздражённо, словно я отвлекаю его от какого-то важного дела.
– Стас! – выдыхаю я, чувствуя, как дрожит голос. – Что с мамой? Как она? Где она сейчас?
– Наконец-то соизволила позвонить, – в его голосе слышится привычная язвительность, от которой всё сжимается внутри. – Тебе надо немедленно приехать домой. Слышишь? Не-мед-лен-но.
– Скажи мне, что с мамой! – мой голос практические срывается на крик. – Пожалуйста, Стас!
– А что с ней будет? – он повышает тон, и каждое слово бьёт, как пощёчина. – Инсульт у неё! Пока ты там в своей Москве прохлаждаешься. Бросила мать, а теперь заботливую дочь из себя строишь! Всё, Ань, нашлялась, пожила для себя, пора и о матери подумать.
Его слова вонзаются в меня, как отравленные стрелы. Я чувствую, как внутри поднимается обжигающая волна гнева, смешанного с паникой, затапливая всё моё существо.
– Стас, хватит! – кричу я в трубку так громко, что саднит горло. – Я спрашиваю, что с мамой, и не собираюсь выслушивать твои тупые обвинения! Что говорят врачи? В какой она больнице? Насколько всё серьёзно? Отвечай мне сейчас же!
На другом конце линии повисает тяжёлая, вязкая тишина. Я слышу, как Стас тяжело дышит, словно собирается с мыслями.
– Всё серьёзно, – наконец произносит он, и в его голосе впервые за весь разговор пробивается что-то человеческое, что-то похожее на страх. – Врачи говорят, что у неё кровоизлияние в мозг. Она будет жить, но... у неё парализована вся левая сторона тела. И она почти не может говорить.
В эту секунду мир вокруг меня замирает. Звуки исчезают, краски блекнут. Я медленно, словно во сне, опускаюсь на край кровати, не в силах устоять на ногах, и комната кружится перед глазами. Как такое вообще возможно? Ещё позавчера вечером мы с ней разговаривали, и её голос был полон жизни, она смеялась, делилась планами сводить внучку Дашеньку в игровую комнату на выходных, рассказывала о новом сорте орхидей, который посадила... А сегодня она парализована и не может говорить...
– Это случилось вчера вечером, – продолжает Стас, и его голос будто доносится издалека. – Я на работе был, Лера пришла с Дашей домой и нашла её на полу. Вызвала скорую. Если бы не она…
Он не заканчивает фразу, но в моей голове она звучит со всей беспощадной ясностью. Если бы не его жена, мама могла бы умереть. Одна. На полу. В своей же квартире, которую она делит с сыном и его семьёй. От одной этой мысли внутри всё леденеет, а к горлу подкатывает тошнота.
– Так вот, Аня, – голос Стаса снова становится жёстким, как наждачная бумага. – Когда ты приедешь? У меня семья, работа, я не могу сидеть с ней сутками, и Лера не сможет. А ты как раз закончила своё обучение, так что самое время вернуться и позаботиться о матери. Кто, если не ты?
Я устало закрываю глаза. Сегодня должен был быть один из самых счастливых дней в моей жизни, день, к которому я шла пять долгих лет. Вручение диплома, улыбки однокурсников, поздравления преподавателей. Но теперь всё это кажется таким мелким, незначительным, блёклым на фоне страшных новостей.
– В какой она больнице? – спрашиваю я, игнорируя его вопрос.
– В первой городской. Так, когда ты приедешь?
– Как можно скорее, – отвечаю я, чувствуя, как слёзы жгут глаза. – Мне нужно решить несколько вопросов здесь и...
– Решить вопросы? – перебивает он с ядовитой насмешкой. – Ты понимаешь, что мама может остаться инвалидом на всю жизнь? Что ей нужен постоянный уход? Что...
– Я понимаю, Стас! – мой голос дрожит от едва сдерживаемых рыданий. – Я приеду. Очень скоро.
– Ты уж постарайся, – небрежно бросает он и связь обрывается, оставляя меня одну наедине с оглушительной тишиной.
Я сижу, глядя на погасший экран телефона, и чувствую, как по щекам текут горячие, горькие слёзы. Мамочка. Моя сильная, энергичная, всегда улыбающаяся мама сейчас лежит парализованная в больнице и не может говорить. Эта мысль не укладывается в моей голове и разрывает сердце на части.
Я сразу же звоню Кириллу, потому что сейчас мне, как никогда, нужна его поддержка.
– Привет, солнышко, – в его голосе слышится сонная хрипотца. – Ты чего так рано? Что-то случилось?
– У мамы инсульт, – выдавливаю я сквозь рыдания. – Она в больнице. Парализована, почти не говорит. Я должна ехать туда, Кирилл. Должна.
– Господи... – он выдыхает. – Когда это случилось?
– Вчера вечером. Брат написал мне сегодня утром.
– Когда ты поедешь? И... надолго?
Этот вопрос заставляет меня замереть. Я не знаю. Я понятия не имею, сколько времени потребуется маме, чтобы восстановиться. И восстановится ли она вообще. От этой мысли внутри всё сжимается от боли.
– Я не знаю, – честно отвечаю я, вытирая слёзы. – Возможно, надолго. За ней нужно ухаживать, Кирилл. Брат не хочет этим заниматься, а я не могу её бросить в таком состоянии. Не могу...
Наступает пауза. Я слышу, как он вздыхает, и этот вздох говорит больше любых слов.
– А как же наш отпуск? Мы же собирались на море через месяц...
Его слова ударяют меня, словно пощёчина. Я не верю своим ушам, что он спрашивает меня об этом в такой момент.
– Какой отпуск?! – я почти кричу в трубку, задыхаясь от возмущения и боли. – Ты серьёзно сейчас? У меня мама лежит парализованная, а ты спрашиваешь про отпуск?! Про какое-то чёртово море?!
– Аня, солнышко, успокойся, – его голос сразу становится мягче, примирительнее. – Я понимаю, что ты расстроена. Но у тебя сегодня важный день, вручение дипломов. Мои родители приедут только ради тебя, помнишь? Они очень хотят тебя поздравить. И столик в ресторане уже забронирован...
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь справиться с бурей эмоций. В голове сейчас сплошной хаос. Мысли о маме, о её состоянии, о том, что я должна быть рядом с ней прямо сейчас. И одновременно – вручение дипломов, родители Кирилла, которые едут с Подмосковья специально ради меня, их ожидания, наши планы...
– Кир, я не могу думать сейчас ни о чём, кроме мамы, – тихо говорю я, чувствуя себя опустошённой. – Я просто не представляю, как буду улыбаться и праздновать, когда она там... когда она в таком состоянии...
– Аня, послушай меня, – его голос становится твёрже. – Сейчас ты ничем не можешь ей помочь. Врачи делают своё дело. И ты обязтельно к ней поедешь, но не сегодня, солнце. Тебе в любом случае нужно уладить дела в Москве. Сегодня ты нужна здесь. Нужна мне, моим родителям. Мы так долго ждали этого дня. Ты столько работала ради этого диплома. Возьми себя в руки, ладно? Я заеду за тобой через два часа. Всё будет хорошо, обещаю.
Я молчу, чувствуя себя разорванной на части. С одной стороны, он прав – сейчас я действительно ничем не могу помочь маме. Но с другой – как я могу праздновать, веселиться, принимать поздравления, когда она в таком состоянии? Когда весь мой мир рушится?
– Хорошо, – наконец выдавливаю я, сдаваясь под напором его аргументов. Он прав, я всё равно не могу уехать, пока не решу здесь все дела. – Я буду готова…
– Вот и умница, – в его голосе слышится неприкрытое облегчение. – Я люблю тебя. До встречи.
– И я тебя, – на автомате отвечаю я и отключаюсь.
Несколько минут я просто сижу, глядя в одну точку, не видя ничего перед собой. Потом, словно очнувшись, открываю браузер и лихорадочно ищу номер городской больницы родного города. Найдя, набираю его дрожащими пальцами, боясь услышать ещё более страшные новости.
– Городская больница номер один, приёмное отделение, – отвечает усталый женский голос через несколько гудков.
– Здравствуйте, – мой голос дрожит так сильно, что я едва узнаю его. – Я хотела бы узнать о состоянии пациентки. Богданова Людмила Михайловна. Её вчера привезли с инсультом.
– Минуточку, – отвечает медсестра и добавляет после мучительной паузы. – Богданова в неврологическом отделении. Соединяю Вас с дежурным врачом.
Следует серия гудков, каждый из которых отдаётся в моей голове, как удар молота, и наконец я слышу мужской голос.
– Неврологическое отделение, врач Соколов.
– Здравствуйте, – я стараюсь говорить чётко, хотя внутри по-прежнему всё дрожит. – Меня зовут Анна Богданова, я дочь Людмилы Михайловны Богдановой. Она поступила к вам вчера с инсультом. Я хотела бы узнать о её состоянии.
– Так, да, есть у нас Богданова, – врач говорит деловито, без эмоций, и от этого становится ещё страшнее. – Состояние пациентки тяжёлое, но стабильное. Геморрагический инсульт, обширное кровоизлияние. Сейчас мы делаем всё возможное, чтобы стабилизировать её состояние.
– Мне сказали, что у неё парализована левая сторона тела и она не может говорить, – мой голос срывается, а к горлу подкатывает комок. – Это... это навсегда?
Врач вздыхает, и в этом вздохе я слышу больше, чем в его словах.
– Пока рано делать прогнозы. Но должен Вас предупредить – Вашей маме потребуется длительное лечение и реабилитация. Есть вероятность, что часть функций не восстановится полностью. В таком случае, да, инвалидность возможна.
Я закрываю глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, а перед глазами плывут чёрные пятна. Это не может быть правдой. Это какой-то кошмарный сон.
– Я смогу с ней хоть как-то поговорить?
– К сожалению, это невозможно. У пациентки афазия – нарушение речи. Она может понимать обращённую к ней речь, но сама говорить пока не может.
– Я поняла, – отвечаю я. – Я скоро приеду к ней, просто я сейчас в другом городе. Её ведь можно навещать?
– Да, думаю с завтрашнего дня посещение будет возможным. Когда приедете, подойдите ко мне. Я расскажу Вам подробнее о состоянии вашей мамы и о том, что её ждёт дальше.
– Да, хорошо. Спасибо Вам, – шепчу я и отключаюсь, чувствуя, как силы покидают меня.
Положив телефон, я обхватываю голову руками, сжимая виски, словно пытаясь удержать рассыпающийся на части мир. Мама. Моя мама. Женщина, которая всегда была для меня примером силы и жизнелюбия. Которая всегда поддерживала меня, даже когда я решила уехать в Москву, несмотря на то, как больно ей было расставаться со мной. С которой мы часто созванивались, и она рассказывала о внучке, о своей работе и цветах, разведением которых она занялась после моего отъезда. И вот теперь она лежит в больнице, и я даже не могу с ней поговорить. Мозг просто отказывается принимать эту информацию, отторгает её как что-то чужеродное, невозможное.
Я должна быть рядом с ней. Это даже не обсуждается. Но сначала – вручение диплома. Родители Кирилла. Ресторан. От одной мысли об этом становится тошно, но я знаю, что не могу их подвести. Они ведь всегда относились ко мне как к родной дочери, для них это особенный день.
Механически встаю и иду в ванную. Ещё раз умываюсь холодной водой, глядя на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, красные глаза, тёмные круги под ними. Я выгляжу так, словно не спала неделю.
Возвращаюсь в комнату и достаю из шкафа платье, которое купила специально для вручения. Тёмно-синее, элегантное, с небольшим вырезом. Я представляла, как буду выглядеть в нём на сцене, как буду улыбаться, получая диплом, как потом мы с Кириллом и его родителями будем праздновать...
Но теперь всё это кажется таким пустым и бессмысленным.
Одеваюсь, делаю лёгкий макияж, пытаясь скрыть следы слёз. Собираю волосы в простой пучок. Никаких сложных причёсок – нет ни сил, ни желания.
Ровно через два часа после нашего разговора звонит Кирилл, который как всегда пунктуален. Я беру сумку, телефон, ключи и торопливо спускаюсь вниз. Он ждёт меня у подъезда, небрежно прислонившись к блестящему боку своей машины – такой уверенный, такой... привычный. Увидев меня, Кирилл улыбается и раскрывает объятия. Я подхожу к нему, и он крепко обнимает меня, целуя в макушку.
– Ты прекрасно выглядишь, – говорит он, галантно открывая для меня дверцу.
Я молча сажусь. Кирилл обходит машину, садится за руль и, прежде чем завести двигатель, поворачивается ко мне и целует в губы. Я отвечаю автоматически, не чувствуя ничего, кроме тупой боли внутри.
– Как ты? – спрашивает он, глядя мне в глаза.
– Я звонила в больницу, – говорю я, глядя в окно. – Разговаривала с врачом. Он сказал, что состояние мамы тяжёлое. Что ей потребуется долгое лечение и реабилитация. Что она... – голос предательски дрожит. – Может навсегда остаться инвалидом.
Кирилл сжимает мою ладонь, и его тепло кажется таким чужим на фоне ледяного ужаса, сковавшего моё сердце.
– Мне очень жаль, Аня. Правда. Но медицина сейчас творит чудеса. Я уверен, что твоя мама поправится.
Я киваю, не в силах произнести ни слова.
– Я завтра вечером полечу к ней, – наконец говорю я. – Возможно, надолго. Кирилл... ты сможешь поехать со мной?
Я знаю ответ ещё до того, как он открывает рот. Знаю по тому, как он отводит глаза, как сжимает губы.
– Аня, ты же понимаешь, что я не могу бросить работу, – он говорит мягко, но уверенно. – У меня проект, дедлайны... Но я обещаю, что приеду к тебе, как только смогу. Правда.
Я киваю, чувствуя, как внутри разрастается парализующий страх, заполняя каждую клеточку тела. Мне до дрожи страшно возвращаться в родной город. Страшно увидеть маму в таком состоянии. Но больше всего я боюсь случайно столкнуться с Русланом на улицах города, где каждый переулок хранит воспоминания о моей болезненной неудавшейся первой любви. Я отчаянно верила, что это никогда не случится, но теперь мне лишь остаётся надеяться, что он тоже уехал из города. В тот же чёртов Новосибирск, например.
– Спасибо, – тихо произношу я, и это всё, что я сейчас могу сказать.
Кирилл заводит машину, и мы едем к университету. Там, у главного входа, нас уже ждут его родители – Елена Викторовна и Павел Сергеевич. Увидев нас, они улыбаются и машут руками.
– Анечка! – Елена Викторовна стискивает меня в объятия, от которых перехватывает дыхание. – Поздравляю тебя, дорогая! Такой важный день сегодня!
Павел Сергеевич протягивает мне букет красных роз.
– Поздравляю от всей души, Аня, – произносит он с улыбкой. – Красные розы к красному диплому. Мы так гордимся тобой!
– Спасибо вам, – я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, что улыбка выходит кривой.
Елена Викторовна внимательно смотрит на меня, очевидно замечая, что со мной что-то не так.
– Анечка, что случилось? Ты какая-то грустная...
Я тяжело вздыхаю. Нет смысла скрывать от них, всё и так написано на моём лице.
– У моей мамы инсульт, – тихо говорю я. – Она в больнице. Мне нужно будет уехать домой, чтобы быть с ней.
– Боже мой, – Елена Викторовна прижимает руку ко рту. – Как ужасно! Когда это случилось?
– Вчера вечером.
– Бедная девочка, – она снова обнимает меня. – Конечно, ты должна быть с мамой. Может, нам стоит отменить ресторан? Тебе сейчас не до празднований...
– Нет-нет, – внезапно вмешивается Кирилл, и его тон не терпит возражений. – Мы с Аней уже обсудили это. Сегодня важный день для всех нас. Мы пойдём в ресторан, как и планировали.
Я молчу, не в силах возразить. Часть меня хочет закричать, что мне плевать на ресторан, что я хочу быть с мамой, но другая часть понимает, что это может причинить боль людям, которые всегда были так добры ко мне.
***
Церемония вручения дипломов проходит как в тумане. Я натягиваю улыбку, когда нужно улыбаться, благодарю, когда нужно благодарить, фотографируюсь с однокурсниками и преподавателями. Но всё это время чувствую себя так, словно наблюдаю за происходящим со стороны. Словно это не я получаю диплом, не я улыбаюсь в камеру, не я принимаю поздравления.
После церемонии мы едем в ресторан – изысканное уютное заведение в самом сердце города, куда Кирилл чуть ли не с боем забронировал столик ещё две недели назад. Официант провожает нас к нашим местам, принимает заказ на напитки. Елена Викторовна и Павел Сергеевич оживлённо обсуждают церемонию, Кирилл что-то рассказывает, смеётся. Я сижу, механически улыбаясь и кивая, но мыслями я далеко отсюда – в больничной палате, где сейчас лежит моя мама.
– Солнышко, посмотри на меня, пожалуйста. Аня… – голос Кирилла вырывает меня из бездны мрачных мыслей. Я поднимаю глаза и вижу, что он встал из-за стола. Его взгляд полон нежности и пугающей решимости, когда он смотрит на меня.
– Аня, – произносит он, и его голос звучит необычно торжественно. – Я понимаю, что, возможно, сейчас не самое подходящее время, но я уже давно всё решил и спланировал. А может быть, наоборот. Тебе сейчас нужна поддержка, и я хочу, чтобы ты понимала всю серьёзность моих намерений. Мы знакомы уже больше четырёх лет. Это были лучшие годы в моей жизни. Мы любим друг друга, мы счастливы, и я надеюсь, что так будет всегда.
Он опускается на одно колено рядом со мной, и у меня перехватывает дыхание. Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас...
Кирилл достаёт из кармана маленькую бархатную коробочку и открывает её. Внутри сверкает кольцо с небольшим изящным бриллиантом, разбрасывающим радужные искры.
– Анна Богданова, – говорит он, глядя мне в глаза. – Ты выйдешь за меня замуж?
Елена Викторовна издаёт восторженный вздох, а Павел Сергеевич расплывается в счастливой улыбке. Официанты и посетители за соседними столиками замирают, наблюдая за нами. А я сижу, не в силах произнести ни слова. В голове пульсирует только одна мысль: «Моя мама в больнице. Ей плохо. Она одна. А я здесь, в роскошном ресторане, и мне делают предложение руки и сердца».
Кирилл и его родители смотрят на меня с нетерпеливым ожиданием. Весь зал затаил дыхание, ожидая моего ответа.
А я молчу, чувствуя, как мир вокруг меня распадается на части…
Глава 3.
– Простите, – наконец выдавливаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком, а слова складываются в бессмысленную нелепицу. – Мне нужно... Извините.
Я встаю, отодвигая стул, который с громким скрипом проезжает по полу, раздражая слуховые рецепторы всех гостей за соседними столиками. Украдкой бросаю взгляд на Кирилла и вижу, как меняется его лицо – от счастливого ожидания к растерянности и тревоге.
– Аня? – он всё ещё стоит на одном колене, держа в руке коробочку с кольцом, а в его глазах отражаются недоумение и паника.
– Извините, – повторяю я. – Мне очень жаль…
Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь в уборную. Слышу за спиной шёпот посетителей, чувствую на себе десятки взглядов, но мне абсолютно наплевать, кто и что обо мне подумает. Сейчас мне нужно убежать, спрятаться, остаться одной.
Запираюсь в одной из кабинок и сажусь на крышку унитаза, обхватывая голову руками. Как он мог? Как Кирилл мог сделать мне предложение именно сегодня? Когда я сказала ему, что мама лежит парализованная, после того, как я плакалась ему в трубку. Он на полном серьёзе решил, что сейчас самое удачное время?! Внутри меня растёт злость – иррациональная, несправедливая, но такая сильная, что я с трудом могу её контролировать.
Иду к раковине, понимая, что мне просто необходимо освежиться, иначе я могу наломать дров и всё испортить. Мою руки и прикладываю мокрые ладошки к щекам и лбу. Смотрю на себя в зеркало и поражаюсь – не так должна выглядеть девушка, которой только что сделал предложение любимый человек. Вместо радости и восторга на моём лице видны лишь усталость и отчаяние. Не то, чтобы я против выйти замуж за Кирилла – всё-таки мы давно вместе, меня хорошо приняла его семья, но сегодня я не хочу думать об этом, не хочу ничего решать.
Но как мне теперь вернуться к Кириллу и его родителям? Что я им скажу после того, как позорно сбежала, выставив их сына идиотом. Всё настолько сложно, что от напряжения головная боль начинает разливаться по вискам, ухудшая моё и без того нестабильное состояние. Опираюсь руками о раковину и закрываю глаза. В голове почему-то всплывает болезненное воспоминание из прошлого, от которого мне до сих пор не по себе – другой парень, другие слова, другие обстоятельства и эмоции.
– Если ты забеременеешь, у меня будет прекрасный повод жениться на тебе как можно раньше.
Горькая усмешка искривляет мои губы. Тогда всё закончилось для меня плачевно, и вот, спустя пять лет мне делает предложение совсем не тот парень, которого я любила в прошлом. Любила, кажется, даже больше, чем саму себя…
Внезапно дверь туалета открывается, и я вздрагиваю. В зеркале вижу отражение Елены Викторовны. Она спокойно подходит к соседней раковине и начинает мыть руки, будто ничего не произошло.
– Елена Викторовна, – произношу я беззвучным голосом, угрюмо глядя на её отражение в зеркале. – Простите меня, пожалуйста. Я не должна была так убегать.
Она поднимает взгляд и смотрит на меня с такой теплотой и пониманием, что у меня перехватывает дыхание.
– Анечка, – она закрывает кран и поворачивается ко мне. – Я буду честна с тобой. Я очень рада, что мой сын сделал тебе предложение. Но я понимаю, что сейчас абсолютно не подходящий момент.
Она берёт бумажное полотенце, тщательно вытирает руки, а затем подходит ко мне и обнимает. Этот жест настолько неожиданный и искренний, что я замираю.
– Девочка моя, – мягко говорит она, и её ласковый успокаивающий голос будто обволакивает меня. – Ты не обязана отвечать ему прямо сейчас. Я понимаю, что голова у тебя совсем другим занята. И Кирилл уже осознал, какую ошибку совершил.
Она отстраняется, но продолжает держать меня за плечи, глядя прямо в глаза.
– Я буду счастлива, если ты станешь частью нашей семьи. Ты же знаешь, что мы с Павлом Сергеевичем уже любим тебя, как родную. Анечка, ты замечательная девушка. Для Кирилла лучше невесты и не придумать, но если ты сейчас не готова, то не нужно себя заставлять. Езжай к маме, там ты сейчас нужнее. Заодно подумаешь хорошо обо всём, разберёшься в себе, и как будешь готова, мы всегда с огромной радостью примем тебя в нашу семью.
Её слова, полные понимания и любви, находят трещину и пробивают брешь в стене, которую я выстроила вокруг себя сегодня. Слёзы, которые я так старательно сдерживала, наконец прорываются.
– Спасибо вам, – говорю я, всхлипывая. – Елена Викторовна, Вы всегда были для меня как вторая мама. Я так благодарна Вам за всё…
Она улыбается и смахивает с щеки одинокую слезинку, и это маленькое проявление эмоций трогает меня до глубины души.
– Елена Викторовна… Я хочу уехать… – тихо признаюсь я, понимая, что она поймёт меня и не осудит. – Не могу сейчас вернуться за стол и делать вид, что всё в порядке.
– Конечно, Анечка, – она понимающе кивает. – Но прошу тебя, позволь Кириллу хотя бы проводить тебя до такси. Он очень переживает.
Я соглашаюсь, осознавая, что так будет правильно. Как бы я не злилась на него сейчас, он не заслуживает такого обращения и игнора с моей стороны.
Мы выходим из уборной вместе с его мамой и возвращаемся к столику. Кирилл сидит, опустив голову, и крутит в руках ту самую бархатную коробочку. Когда он поднимает глаза и видит меня, его лицо озаряется надеждой, но тут же становится серьёзным, когда он замечает мои красные от слёз глаза.
В эту секунду мне становится так больно и совестно. Я ведь знаю, что он не хотел причинить мне боль. Он просто не подумал, а я не смогла сдержать эмоции.
– Кирилл, – говорит Елена Викторовна. – Анечка плохо себя чувствует и хочет поехать в общежитие. Проводи её, пожалуйста, и посади в такси.
Он тут же оживляется и вскакивает со стула.
– Конечно, Ань, пойдём.
Я беру свою сумочку и букет красных роз, который мне подарили родители Кирилла перед вручением дипломов. Подхожу к Павлу Сергеевичу, чтобы попрощаться.
– Простите за испорченный вечер, – тихо говорю я, обнимая его.
– Ничего не испорчено, Аня, – отвечает он, подбодряя меня. – Отдыхай, тебе сейчас нужно много сил.
Следом я прощаюсь с Еленой Викторовной, и мы с Кириллом молча выходим из ресторана. Прохладный вечерний воздух немного освежает голову, но тяжесть в груди не исчезает.
– Солнышко, – наконец произносит Кирилл, когда мы останавливаемся на тротуаре. – Прости меня, пожалуйста. Я не должен был делать предложение сегодня. Это было эгоистично и глупо с моей стороны…
Он выглядит таким виноватым и растерянным, что большая часть моей злости испаряется.
– Я просто подумал, – продолжает он. – Что перед нашим вынужденным расставанием тебе будет важно знать, насколько сильны и серьёзны мои чувства к тебе. Но я не учёл, что у тебя сейчас совсем другие мысли и заботы.
– Я знаю о твоих чувствах, Кир, – отвечаю я, глядя куда-то мимо него. – Но мне сейчас и правда не до этого, извини. Я мысленно с мамой.
Он кивает, принимая мои слова.
– Можно... можно мне обнять тебя? – спрашивает он неуверенно, всё ещё виновато глядя на меня.
Вместо ответа я сама примирительно протягиваю к нему руки, и он осторожно обнимает меня, будто боится, что я рассыплюсь от его прикосновений. Я прижимаюсь к нему, но внутри ощущаю только пустоту. Ни тепла, ни комфорта, которые обычно приносят его объятия. Только опустошённость и убийственная усталость.
– Ань, – заговорщически произносит он, не отпуская меня. – Давай сбежим отсюда и вместе поедем к тебе в общежитие. Ты ведь уезжаешь завтра... я буду очень скучать по тебе.
Я знаю, что должна согласиться. Так будет правильно. Мы вместе уже больше четырёх лет, он мой парень, который только что сделал мне предложение, и завтра я уезжаю чуть ли не на другой конец страны и не знаю, как скоро мы с ним сможем увидеться. Конечно, он должен провести со мной последний вечер перед отъездом.
– Да, хорошо, – говорю я, отстраняясь и пытаясь выдавить из себя хотя бы подобие улыбки. – Поехали.
Я не испытываю ни радости, ни трепета от мысли, что проведу с ним ночь. Но головой понимаю, что так нужно. Я ведь тоже буду скучать по нему. Всё-таки Кирилл уже стал для меня родным человеком. Он любит меня, и я тоже его люблю. Наши отношения не должны страдать из-за моих личных проблем. Всё будет хорошо.
Пока мы едем к моему общежитию, я смотрю в окно на огни вечерней Москвы и думаю о том, что завтра в это время уже буду находиться в родном городе. Увижу маму, брата, познакомлюсь с его женой и дочкой Дашенькой.
А ещё я думаю о том, что кольцо, которое подарил мне Кирилл, так и осталось в бархатной коробочке. И почему-то эта мысль не вызывает у меня сожаления.
***
Самолёт мягко касается земли, и я чувствую, как сердце сжимается сильнее. Четыре часа полёта – и вот я здесь, в городе, из которого сбежала пять лет назад, в глубине души надеясь больше никогда не вернуться. Четыре часа – это же такая малость. Всего несколько часов отделяли меня от мамы все эти годы, но я так и не нашла в себе сил преодолеть это расстояние. До сегодняшнего дня.
Пассажиры вокруг меня оживляются, вскакивают со своих мест, достают вещи с полок. А я сижу, вцепившись в подлокотники, и не могу заставить себя пошевелиться. Москва стала моим убежищем, моей новой жизнью, чистым листом. Здесь же, в этом маленьком городе, осталось всё, от чего я так отчаянно бежала.
Поднимаюсь с кресла одной из последних. Достаю сумку, механически проверяю, не забыла ли что-то в кармане сиденья. Ноги становятся ватными, когда я двигаюсь к выходу вместе с потоком других пассажиров. И вдруг среди людей мелькает знакомый профиль. Седеющие волосы, собранные в аккуратный пучок, прямая спина и строгий костюм. Женщина поворачивается, и я узнаю Марину Сергеевну, мою учительницу по алгебре и геометрии. Её лицо сразу озаряется улыбкой, а глаза наполняются теплотой, когда она видит меня. Кажется, тоже узнала.
– Анна? Анечка, это ты?
– Здравствуйте, Марина Сергеевна, – мой голос звучит неожиданно хрипло.
– Хоть ты и изменилась, но я сразу тебя узнала! – она окидывает меня восхищённым взглядом. – Совсем взрослая стала, такая красавица!
Мы идём вместе по рукаву, ведущему в здание аэропорта, и я чувствую, как часть напряжения, сковывающего меня, начинает отступать.
– А волосы-то как обрезала! – продолжает Марина Сергеевна. – Помню, как ты всегда заплетала свой высокий хвост в косичку. Такие красивые длинные волосы были.
Я невольно касаюсь их. Я отрезала каре почти сразу, как только переехала в Москву. Это был мой первый шаг к новой жизни. Оно давно отросло, но больше я не отпускаю длину, поэтому они у меня теперь едва достают груди.
– Ты в Москве живешь? – спрашивает она. – Или проездом была?
– Да, в Москве, – отвечаю я, робко улыбнувшись.
– Вот и молодец! Я всегда знала, что ты достойна большего, чем наш город. Помнишь, как мы с тобой готовились к олимпиаде по математике? Ты всегда была такой способной девочкой.
Я киваю, и внутри разливается тепло. Так странно, что встреча с учительницей стала первым приятным моментом после возвращения. Кажется, всё уже не так плохо.
– А как Ваши дела? Всё ещё преподаете? – искренне интересуюсь я.
– Да, куда ж я денусь из нашей школы, – смеётся она. – Только теперь я завуч. Больше бумажной работы, меньше уроков. Но детей всё равно люблю.
Мы выходим из аэропорта на улицу, и Марина Сергеевна останавливается.
– Ну, мне на автобус, – произносит она и кивает в сторону остановки. – Была рада тебя видеть, Анечка. Заходи в школу, если что. Ты вообще надолго приехала?
– Взаимно, Марина Сергеевна. Не знаю пока. Как получится, – честно отвечаю я и пожимаю плечами.
Мы прощаемся, и я оглядываюсь по сторонам. Закрываю глаза и наполняю лёгкие воздухом. Он здесь совсем другой – не московский смог, а что-то более мягкое, наполненное запахом близкой реки и зелёных деревьев. Этот аромат мгновенно возвращает меня в детство и дарит чувство ностальгии. Сразу вспоминаю, как мы с мамой ходили загорать на речку, когда я была маленькой, как летом я бегала её встречать с работы к шести часам вечера, и мы вместе шли домой через парк, где она покупала мне мороженое или сладкую вату, как каждый мой День рождения до тринадцати лет мы ходили кататься на аттракционах, которые как раз открывали в начале мая. Мама, моя любимая мамочка. Я здесь, я приехала. Скоро уже я буду у тебя.
Вызываю такси через приложение. Пока жду машину, разглядываю здание аэропорта. Он стал немного современнее, появилась новая вывеска, но в целом остался таким же провинциальным и маленьким, каким я его помнила. После нескольких лет проживания в Москве, с её величественными масштабами, всё остальное кажется таким маленьким. Когда-то я не хотела уезжать из родного города, но теперь возвращаюсь сюда с опаской.
Такси подъезжает быстро. Я уточняю адрес – мой бывший адрес – и откидываюсь на сиденье. Мне нужно где-то оставить вещи, и потом я сразу поеду в больницу.
По дороге смотрю в окно и понимаю, что город стал для меня одновременно знакомым до боли и таким чужим. Вот проспект Ленина – всё такой же широкий, с рядами тополей и берёз по бокам. Вот кинотеатр «Родина», куда я бегала смотреть все премьеры, пока не устроилась на работу, и у меня не стало хватать на это времени.
Замечаю новые вывески магазинов, пару небольших построенных зданий, но в целом город словно застыл во времени. Пять лет – а такое ощущение, что я уехала только вчера. Все эти улицы, дома, скверы – все они хранят мои воспоминания, которые я так старательно пыталась похоронить в Москве.
Машина сворачивает в знакомый двор, и сердце начинает колотиться быстрее. Вот он – мой подъезд. Место наших встреч и расставаний с Русланом…
Я зажмуриваюсь, пытаясь отогнать эти воспоминания, которые сейчас совсем не к месту. Расплачиваюсь с таксистом и выхожу из машины. Ноги сами несут меня вперёд, хотя всё внутри сопротивляется. Я останавливаюсь перед домофоном и несколько секунд просто смотрю на знакомые кнопки. Затем глубоко вдыхаю и нажимаю цифры «1» и «5».
– Да, – отвечает незнакомый женский голос. Должно быть, это Лера, жена Стаса.
– Это Аня, – говорю я.
Пауза, и через пару мгновений дверь открывается с характерным жужжанием. Я захожу в подъезд, и в нос сразу же бьёт уже давно забытый специфический запах старого подъезда, накрывая меня новой порцией воспоминаний. Лифта у нас никогда не было, поэтому я, как обычно, поднимаюсь пешком на третий этаж.
У двери квартиры я снова замираю. За ней вся моя прошлая жизнь. Та, которую я старалась забыть, и куда вернулась снова. Я нажимаю на старый круглый звонок и жду. Слышу шаги, и вскоре дверь открывается. На пороге стоит Стас. Он почти не изменился – всё те же недовольные глаза и хмурый взгляд, тот же тяжёлый подбородок. Только вот теперь он отрастил бороду и усы, но без должного за ними ухода брат выглядит скорее неопрятно, чем мужественно.
– Привет, – говорю я.
– Здравствуй, – сухо отвечает он, отступая, чтобы пропустить меня.
Я захожу в квартиру и непроизвольно оглядываюсь. Здесь теперь всё по-другому – новые обои, другая мебель в прихожей. Даже запах и тот чужой.
Из кухни выглядывает молодая женщина. Ей около тридцати на вид, светлые волосы собраны в небрежный пучок, а непроницаемое лицо не выражает ничего, кроме равнодушия и усталости.
– Привет, я Лера, – безжизненно произносит она, вытирая руки о кухонное полотенце.
Мне кажется, или я вижу на её руке не до конца сошедший синяк. Я бросаю тревожный взгляд на брата, а он складывает руки на груди и бесцеремонно разглядывает меня, не скрывая любопытство и осуждение.
– Аня, – я снова поворачиваюсь к Лере и приветственно киваю.
И тут я замечаю маленькую фигурку, выглядывающую из-за Лериных ног. Девочку лет четырёх с большими голубыми глазами и светлыми русыми волосами. В руках она держит мягкую игрушку. Я приглядываюсь, и у меня перехватывает дыхание. Это же мой тюлень! Моя любимая игрушка из детства, потрёпанная, но такая родная.
Я опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с малышкой.
– Привет, – мягко говорю я. – Ты, должно быть, Дашенька?
Девочка кивает, прижимая тюленя к груди. Она смотрит на меня с любопытством и лёгкой опаской.
– А это твой тюлень? – спрашиваю я, указывая на игрушку.
Она снова кивает и прижимает его сильнее, словно боится, что кто-то может его отнять.
– Знаешь, это была моя любимая игрушка, когда я была маленькой, как ты, – произношу я с улыбкой. – Я очень его любила.
На лице девочки тоже появляется робкая улыбка.
– Даша, – вмешивается Стас. – Лучше спроси у тёти Ани, что она тебе привезла из Москвы?
Я ощущаю такую неловкость, что кончики пальцев немеют. В суматохе и в панике от маминого состояния, я даже не подумала о подарке для племянницы. Я ничего не привезла девочке, которая сейчас смотрит на меня огромными глазищами, полными надежды. У меня просто не было времени и сил на это.
– Ну конечно, – усмехается Стас, видя моё замешательство. – Единственной племяннице не надо ничего дарить. Приехала, тётя...
Я сжимаю зубы, чтобы ничего не ответить. Только не при ребёнке. Не сейчас, когда я только переступила порог когда-то родного мне дома, в котором я уже объективно лишняя.
И вдруг я вспоминаю о шоколадке и йогурте, которые мне дали в самолёте и которые я машинально положила в сумку. Я быстро достаю их и протягиваю девочке.
– Знаешь, Дашенька, у меня есть для тебя маленький подарочек прямо с неба, – говорю я, улыбаясь. – Это особенные шоколадка и йогурт, такие в обычном магазине не купишь.
Глаза девочки расширяются от удивления.
– С неба? – недоверчиво переспрашивает она. – Ты что, прилетела с небес, как волшебница?
Я смеюсь, чувствуя, как напряжение немного отпускает.
– Не совсем. Я прилетела сюда на самолёте. Но это правда особенные угощения, их дают только тем, кто летит высоко-высоко над облаками.
Даша принимает шоколадку и йогурт с таким восторгом, будто я действительно дала ей что-то волшебное.
– А ещё, – добавляю я. – Мы с тобой обязательно сходим в магазин игрушек, и ты выберешь себе всё, что захочешь. Хорошо?
Лицо малышки озаряется неподдельной радостью, и она внезапно обнимает меня за шею. Чувствую, как к глазам подступают слёзы. Я радуюсь вместе с ней и счастлива, что смогла её удивить и порадовать. Дашенька такая милая девочка, я почему-то уверена, что мы с ней обязательно подружимся.
Стас закатывает глаза и уходит в другую комнату, бросив через плечо:
– Лера, займись ребёнком.
– Дашенька, иди к папе, покажи ему, что тётя Аня тебе привезла, – она мягко отстраняет дочь, и когда девочка убегает, Лера поворачивается ко мне. – Ты к маме сейчас поедешь?
– Да, – киваю я. – Только вещи оставлю.
– Слушай, – Лера понижает голос, словно боится, что Стас её услышит. – Купи ей, пожалуйста, влажные салфетки, блокнот и ручку. Я забыла, когда мы днём ездили и вещи ей отвозили. И ещё детское питание, пюре. У неё сейчас с глотанием проблемы, врач посоветовал эти пюрешки.
Я достаю телефон и записываю всё в заметки, чувствуя, как внутренности сжимаются от этих слов. Мама не может есть нормально… Господи, дай ей сил и здоровья, пожалуйста. Я уже рядом, вместе мы со всем справимся.
– Хорошо, куплю, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Я оставляю чемодан в прихожей и с одним рюкзаком выхожу из квартиры. Спускаюсь по лестнице, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. Первая встреча с братом прошла не так ужасно, как я боялась. По крайней мере, мы не кричали друг на друга. И Дашенька... Она такая хорошая смышлёная девочка. Мне хочется узнать её лучше, хотя до этого я никогда особо не ладила с маленькими детьми. Но Даша особенная девочка, она моя племянница.
Недалеко от дома замечаю яркую вывеску продуктового магазина – нового, с сияющими витринами, которого здесь не было в моей прошлой жизни. Захожу внутрь, и холодный воздух кондиционеров обволакивает меня, пока я механически двигаюсь между рядами к детскому отделу.
Разноцветные баночки пюре выстроились перед глазами пёстрым парадом. Я беру одну, вертя в руках, пытаясь сосредоточиться на таком простом выборе, но мысли разбегаются. Яблоко – не слишком ли кисло? Тыква – достаточно ли питательно? Нужно взять что-то мясное, обязательно. Какое пюре понравится маме?
Я стою, теряясь в догадках, но вдруг время вокруг меня останавливается. Происходит то, чего я боялась больше всего на свете. То, от чего сбежала пять лет назад, надеясь вырвать с корнем из памяти, как самый мучительный кошмар.
– Аня?
Этот голос... Боже мой. Низкий, с лёгкой хрипотцой, с той особенной интонацией, когда он произносит моё имя. Оказалось, что я узнаю его из миллиона других голосов. Тот самый, который я слышала вчера во сне, и от которого сейчас, в реальности подкашиваются ноги и внутри всё обрывается.
Я застываю, словно поражённая громом, не в силах поднять глаза. Баночка с тыквенным пюре дрожит в моих пальцах, рискуя выскользнуть и разбиться вдребезги, как и моё сердце когда-то. Сейчас же оно колотится с такой бешеной скоростью, будто я только что закончила бежать двухсотметровку и показала новый мировой рекорд. Во рту мгновенно пересыхает, а пульс в висках стучит так громко, что заглушает ритмичную музыку, играющую в магазине.
Я знаю, кто стоит передо мной. Знаю с абсолютной, кристальной, убийственной уверенностью. И сейчас, когда прошлое настигло меня в этом безликом супермаркете среди детского питания, мне становится не просто не по себе – меня накрывает такой волной паники, что хочется раствориться в воздухе, исчезнуть, снова сбежать на другой конец страны. Но я не могу даже пошевелиться…
______________
От автора: Я планировала первые главы делать небольшими... Но что-то явно пошло не так
Глава 4.
Неуместная пауза затягивается, и я понимаю, что пора уже посмотреть страху в глаза. В самом прямом смысле этого слова. Я резко поднимаю взгляд и, ожидаемо, вижу перед собой Руслана Раевского. Повзрослевший, возмужавший, но всё так же безошибочно узнаваемый. Его непослушные волосы, по которым он проводил пальцами, когда нервничал, теперь аккуратно зачёсаны назад. Щетина, которой раньше не было, отныне покрывает его подбородок и щёки, делая лицо более мужественным. Между бровями залегла глубокая морщинка, словно высеченная скульптором, делающая взгляд пронзительнее, даже суровее. Но глаза... Боже, эти глаза всё те же – карие, с янтарными крапинками, цвета спелого лесного ореха. Глаза, в которых я когда-то тонула, не желая выплывать и спасаться.
В его взгляде читается целый океан эмоций – изумление, неверие и что-то ещё... Горечь? Сожаление? Тоска? Нет, нет, нет! Я не хочу ничего знать. Не хочу расшифровывать то, что больше не имеет для меня значения.
Я чувствую, как краска отливает от моего лица, а руки предательски дрожат, выдавая бурю, бушующую внутри. Баночка с тыквенным пюре едва не выскальзывает из моих пальцев, и я неуклюже ставлю её обратно на полку, чтобы не устроить здесь погром.
Нас с Русланом разделяет стеллаж с детским питанием. Моя крепость, мой щит, моя граница между прошлым и настоящим. Мой шанс на спасение. Понимаю, что мне нужно уйти. Прямо сейчас. Немедленно.
Ноги двигаются сами собой, унося меня прочь от этого невыносимого столкновения с прошлым. Я не бегу – я практически лечу к выходу, словно на моих ногах не потёртые кроссовки известного спортивного бренда, а крылатые сандалии Гермеса. Позади слышится его голос, который буквально проникает под кожу тысячами тонких иголок.
– Аня! Постой!
Но я не останавливаюсь. Не могу. Не хочу. Пять долгих лет я собирала свою жизнь заново, по кирпичику, как сложную фигурку Лего из сотен мелких деталей, и одна-единственная встреча с Русланом грозит обрушить всё до основания. Как бы я не храбрилась, должна признать, что оказалась не готова. И сейчас позорно, малодушно спасаюсь бегством.
Автоматические двери супермаркета мучительно медленно разъезжаются передо мной, и наконец я вылетаю на улицу. Прохладный вечерний воздух бьёт в лицо, но я ни на мгновение не замедляю шаг. Впереди вижу автобус, подъезжающий к остановке, и бросаюсь к нему, не разбирая номера и не думая о маршруте. Лишь бы уехать прочь, скрыться, исчезнуть.
Я запрыгиваю на подножку в последний момент, когда двери уже начинают закрываться. Краем глаза успеваю заметить Руслана, который стремительно покидает магазин следом за мной. Он озирается по сторонам, а дальше я уже ничего не вижу, ныряя в спасительную глубь автобуса. Двери сразу же закрываются, и он трогается с места.
Всё. Можно выдохнуть, я в безопасности. Прикладываю карту к терминалу, не глядя на сумму списания, и падаю на первое свободное сиденье. Сердце колотится так часто, что грозится проломить грудную клетку, дыхание сбивается. Я чувствую себя загнанным зверем, который чудом избежал капкана.
Какова была вероятность, что я встречу Руслана в первые же часы пребывания в родном городе? Всё выглядит, как чудовищная насмешка судьбы, вот только что-то мне ни капли не смешно. Да, я проявила слабость, сбежала… И что с того? Я не хочу разговаривать с ним, видеться. Мне абсолютно нечему ему сказать.
Теперь я знаю, что Руслан до сих пор живёт в этом городе, хотя, какая мне вообще разница? Это ничего не меняет. Он – всего лишь глава в книге, которую я захлопнула пять лет назад, садясь в самолёт, уносящий меня в Москву, в новую жизнь.
Я смотрю в окно на проплывающие мимо улицы и пытаюсь успокоиться. Дышу глубоко, мысленно считаю до десяти. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Это просто совпадение. Неприятное, но ничего не значащее совпадение. Я приехала сюда только ради мамы. Как только ей станет лучше, я уеду обратно в свою налаженную жизнь, где нет места ни этому городу, ни Руслану.
Выхожу через две остановки, чтобы выполнить просьбу Леры и купить для мамы то, что она просила. В маленьком магазинчике, который находится на углу кирпичного дома, тесно и душно. Я быстро набираю всё необходимое, стараясь не думать о том, что произошло несколько минут назад. Но образ Руслана стоит перед глазами, как назойливое привидение. Особенно его глаза. Всё те же глаза, которые когда-то смотрели на меня с любовью, а потом с холодным безразличием.
Я расплачиваюсь на кассе и выхожу на улицу, отмахиваясь от воспоминаний, затягивающих, как болотная трясина. Вызываю такси до больницы и опускаюсь на скамейку рядом с магазином, измученно закрывая глаза.
Мне нужно собраться, нужно быть сильной. Но правда в том, что я не ощущаю в себе этой силы. Одна случайная встреча – и я снова испуганная девчонка, которая бежит от боли, не разбирая дороги. Нет, так нельзя. Защитная броня, которую я выковывала годами, не может рассыпаться в прах за секунду. Он просто застал меня врасплох. И так слишком много печальных новостей и событий за последние два дня. Если когда-нибудь мы снова случайно столкнёмся в нашем, к сожалению, небольшом городе, я буду готова во всеоружии.
Такси приезжает через пять минут. Я называю адрес больницы и откидываюсь на спинку заднего сиденья, пытаясь собраться с мыслями. Мама не должна видеть меня такой – растерянной, испуганной, загнанной в угол. С прошлым я как-нибудь потом разберусь, сейчас для меня важно моё настоящее – моя мамочка, которая нуждается во мне.
Больница встречает меня давящими светло-зелёными стенами и резким запахом хлорки и антисептика. Сразу бегу в регистратуру, где приветливая женщина с усталыми глазами внимательно выслушивает меня, а потом сверяется с компьютером.
– Неврологическое отделение, третий этаж, палата триста двенадцать, – приветливо произносит она и указывает на лифт справа от регистратуры. – Но учтите, приёмные часы заканчиваются через пятнадцать минут.
Я киваю и спешу к лифту. Пока еду наверх, пытаюсь привести себя в порядок. Достаю зеркальце, поправляю растрепавшиеся волосы, проверяю, не размазалась ли тушь. Мама не должна видеть, что я расстроена. Ей сейчас нужна моя поддержка, а не мои проблемы.
И вот я на месте. Третий этаж. Длинный коридор с одинаковыми дверями. Я надеваю бахилы, следую указателям и наконец нахожу нужную палату. Останавливаюсь перед дверью, как перед пропастью, и делаю глубокий вдох. Выдох. Ещё один вдох. И осторожно открываю дверь.
В палате шесть коек, и все они заняты. Запах лекарств ощущается здесь сильнее, чем в коридоре, смешиваясь с ароматом больничной еды и той неуловимой нотой безнадёжности, которая есть только в больницах. Я сразу нахожу взглядом маму – она лежит у окна, глядя в одну точку на потолке.
Сердце сжимается так больно, словно его стиснули в кулаке. Она выглядит такой маленькой, такой беззащитной в этой больничной постели, такой хрупкой. Её всегда пышные волосы теперь безжизненно разметались по подушке. Одна сторона лица застыла неподвижной маской. Руки сложены на груди, но левая приняла странное, неестественное положение.
Не такой я представляла себе долгожданную встречу с мамой, но болезнь не спрашивает разрешения, когда врывается в жизнь. Я беру себя в руки и подхожу к кровати. Мама медленно, с видимым усилием поворачивает голову в мою сторону. Её глаза расширяются, в них вспыхивает узнавание, а затем они наполняются слезами, блестящими в тусклом больничном свете. Она пытается поднять правую руку, и я вижу, каких титанических усилий ей это стоит. Левая же безжизненно покоится поверх одеяла, словно чужая.
Я опускаюсь на колени рядом с кроватью и бережно беру её ладонь в свои. Она такая тёплая, такая родная – рука, которая гладила меня по голове, когда я болела, рука, которая учила меня готовить еду и заплетать косы.
– Мама, мамочка, я приехала к тебе, – шепчу я, прижимая её руку к своим губам. Горячие слёзы, которые я так старательно сдерживала весь день, теперь свободно текут по моему лицу, обжигая кожу солёными дорожками. – Прости меня, пожалуйста, что я так поздно. Теперь всё будет хорошо, я с тобой, я рядом…
Мама пытается что-то сказать, но из её рта вырывается только нечленораздельное мычание. Она хмурится, её глаза наполняются отчаянием, и она начинает плакать сильнее. Я вижу её беспомощность, её разочарование от невозможности выразить свои мысли, и моё сердце разрывается на части.
– Всё хорошо, мамочка, – говорю я, пытаясь успокоить её и себя. – Не волнуйся, мы найдём способ.
Сразу же вспоминаю про блокнот и ручку, которые меня попросила купить Лера, и судорожно достаю их из рюкзака, чтобы отдать маме.
– Вот, напиши, что хочешь сказать.
Я аккуратно вкладываю в её пальцы ручку и держу блокнот, чтобы ей было удобнее. Мама неуверенно протягивает руку к чистому листу бумаги. Её пальцы дрожат, пока она медленно, с видимым усилием выводит буквы. Когда она заканчивает, я вижу два слова от которых мне становится не по себе. Неровным, дрожащим почерком, совсем не похожим на её обычный аккуратный, в блокноте написано: «Прости меня».
Глава 5.
Эти два слова пронзают меня насквозь, словно пара острых кинжалов. За что мама просит прощения? За то, что заболела? За то, что мне пришлось вернуться в город, который я не хотела больше видеть?
– Мамочка, – я осторожно обнимаю её, боясь причинить боль. – Тебе не за что извиняться. Это я должна просить у тебя прощения. За то, что не звонила так часто, как должна была, за то, что ни разу не приезжала к тебе за эти пять лет, хотя могла…
Мама качает головой, и слёзы струятся по её щекам с новой силой. Я прижимаюсь губами к её лбу, жадно вдыхая единственный самый родной в мире аромат – запах детства, запах абсолютной защищённости. Даже сквозь стерильную больничную атмосферу, сквозь химию лекарств, она всё равно пахнет собой. Моей мамой.
– Я останусь в городе, рядом с тобой, пока ты не поправишься, – шепчу я, бережно перебирая её поредевшие волосы. – Буду приходить каждый день, а потом заберу тебя из больницы. Мы будем жить вместе, будем заниматься, делать необходимые упражнения. Я буду возить тебя на процедуры. Ты поправишься, мамочка. Я тебе обещаю. Всё обязательно будет хорошо.
Она смотрит на меня с такой любовью, с такой благодарностью, что у меня перехватывает дыхание. В этот миг понимаю, что поступила правильно, вернувшись в город. Я ведь не могла по-другому. Несмотря на раздирающую боль воспоминаний, несмотря на призраков прошлого, несмотря на Руслана. Всё меркнет и теряет значение, когда на чаше весов – жизнь и здоровье моей мамы.
Она снова тянется к ручке, но в этот момент дверь распахивается, и в палату заходит медсестра:
– Время посещений закончилось. Вам пора уходить.
Я киваю, достаю из рюкзака влажные салфетки и несколько баночек детского пюре, аккуратно расставляя их на прикроватной тумбочке. Закидываю рюкзак за спину и наклоняюсь, чтобы поцеловать маму на прощание.
– Я приду завтра, рано утром. Принесу твой любимый йогурт с черникой и сама покормлю тебя. Отдыхай, набирайся сил, моя родная.
Мама пытается улыбнуться искривлённым ртом, и эта попытка разбивает снова моё сердце вдребезги. Мысленно успокаиваю себя, что всё будет хорошо, мы с мамой со всем справимся. На выходе из комнаты указываю медсестре на детское питание и почти умоляюще прошу покормить маму, когда она проголодается. Спускаюсь в регистратуру и спрашиваю, могу ли я поговорить с доктором Соколовым.
– Андрей Владимирович уже ушёл, – отвечает женщина, глядя на часы на стене. – Его рабочий день закончился. Он будет завтра с восьми утра.
Я киваю, чувствуя, как что-то внутри меня опускается. Я так надеялась поговорить с ним уже сегодня, узнать больше о состоянии мамы, о прогнозах, о том, что нас ждёт дальше.
– Я поняла, спасибо, – произношу я с вынужденным смирением и отхожу от стойки.
Понимаю, что физически не могу заставить себя покинуть больницу, поэтому опускаюсь на металлическую белую лавочку в коридоре, напротив огромного окна. Мысль о возвращении в свою бывшую квартиру, где мама делила пространство со Стасом и его семьёй, вызывает почти физическую тошноту от волнения. И дело не только в натянутых отношениях с братом. Дело в Руслане, который снова и снова вторгается в мои мысли без приглашения. Он знает мой адрес, а теперь знает, что я вернулась в город. Это абсолютно в его стиле – внезапно возникнуть на пороге и требовать разговора. Только вот какого чёрта ему от меня нужно?
Зачем Руслан заговорил со мной сегодня? После того, как предал меня, разрушил всю мою жизнь до основания, растоптал веру в людей... Впервые с горьким сожалением думаю о том, что зря отвергла предложение Кирилла вчера вечером. Сейчас бы просто продемонстрировала Руслану кольцо на безымянном пальце и послала его на хрен. Вот и весь разговор.
Сижу в больничном коридоре уже почти час, периодически переписываясь с Кириллом в мессенджере. Мимо меня снуют медсёстры, дежурные врачи, пациенты, но постепенно поток людей становится меньше. За окном сгущаются сумерки, а усталость накатывает беспощадными волнами, хотя часы показывают всего девять вечера, а по московскому времени и вовсе всего пять.
Сегодняшний день был бесконечным. Сначала утром мы с Кириллом собрали мои вещи, чтобы освободить комнату в общежитии. Основную часть вещей Кирилл отвёз родителям на хранение, а что-то я забрала с собой. Затем был долгий изнурительный перелёт, неловкое знакомство с семьёй брата, ещё и эта неожиданная встреча с Русланом, потом больница, и мама, такая беспомощная, такая не похожая на себя. И вот теперь мне нужно возвращаться в квартиру, которая когда-то была моим домом, но теперь ощущается чужой территорией.
Я должна была снять номер в гостинице. Это было бы разумнее. Но сейчас слишком поздно, и я смертельно устала, чтобы искать отель на ночь, да и вещи всё равно остались у брата. Я тяжело вздыхаю и достаю телефон. Пора вызывать такси. Как бы мне ни хотелось оттянуть неизбежное, я не могу провести ночь на больничной скамье.
Машина приезжает быстро. Я сажусь на заднее сиденье и уточняю адрес. Водитель кивает и трогается с места. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая, как город постепенно погружается во тьму. Вспыхивают уличные фонари, безжалостно возвращая меня в далёкое прошлое, где мы с Русланом кружили по вечерним улицам на его байке... Вот почему я так отчаянно не хотела сюда возвращаться. Здесь каждая улица, каждый поворот хранит воспоминания о моей неудавшейся первой любви.
Через двадцать минут такси останавливается возле до боли знакомого подъезда. Я расплачиваюсь и выхожу, окунаясь в вечернюю прохладу. Уже почти стемнело, и двор освещается только тусклым светом парочки работающих фонарей. Я неторопливо иду к дому, и внезапно меня охватывает странное чувство. Будто кто-то смотрит на меня. Я ощущаю этот взгляд физически, как прикосновение к коже, которое оставляет невидимые ожоги.
Резко оборачиваюсь, но никого нет. Только группа подростков шумит на детской площадке, не обращая на меня никакого внимания. Я качаю головой. Это уже паранойя. Просто нервы натянуты до предела после всего пережитого за последние два дня. Мне нужно отдохнуть.
Но всё же я ускоряю шаг и быстро подхожу к домофону. Набираю номер квартиры и после характерного звука открытия двери проскальзываю в подъезд. Поднимаюсь на третий этаж, вижу, что дверь квартиры приоткрыта. Нерешительно захожу внутрь, и Лера тут же выглядывает из бывшей комнаты Стаса.
– Ань, проходи. Стас на работе, в ночную. Я Дашу укладываю. Иди пока на кухню, я скоро подойду, – говорит она и закрывает за собой дверь в комнату.
Я молча киваю в пустоту, разуваюсь и направляюсь на кухню. Здесь почти ничего не изменилось. Тот же кухонный гарнитур, тот же холодильник. Только теперь дверца украшена детскими магнитиками и прикреплённым ярким рисунком.
Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть детское творение. На нём изображены три фигуры – две женщины и маленькая девочка посередине. Под фигурами подписи: «мама», «бабушка» и «Даша». Я замечаю, что на рисунке нет мужской фигуры, нет «папы», и это заставляет меня насторожиться.
– Это Даша нарисовала для бабушки, – раздаётся голос за спиной, заставляя меня вздрогнуть. – Я прикрепила на холодильник, чтобы не забыть передать.
Я киваю, не находя слов. Лера выглядит напряжённой, словно моё присутствие причиняет ей физический дискомфорт.
– Чай будешь? – спрашивает она, подходя к электрическому чайнику, который я дарила маме на восьмое марта ещё будучи школьницей.
– Да, спасибо, – отвечаю я, опускаясь на стул.
Странное ощущение – быть гостем в доме, который когда-то был твоим. Видеть, как другая женщина хозяйничает на кухне, где когда-то готовила твоя мама. Где ты сама в детстве делала уроки за этим же столом, пила чай с мамой и строила воздушные замки будущего.
Чайник закипает, Лера ставит передо мной кружку, которой раньше не было в доме, и сама садится напротив. Она молчит, нервно вертя в руках свою чашку, явно не зная, как начать разговор.
– Как там Людмила Михайловна? – наконец спрашивает она.
– Не очень, – отвечаю я, гипнотизируя взглядом чайный пакетик, медленно окрашивающий воду. – С врачом сегодня не удалось поговорить. У неё левая сторона вся парализована, а правой она управляет с трудом. Как это вообще произошло? Были ли какие-то предпосылки к инсульту? Может она из-за чего-то сильно переживала?
Замечаю, как Лера на мгновение меняется в лице, а потом опускает глаза, избегая моего взгляда.
– Да всё, как обычно. Людмила Михайловна вечно за что-нибудь переживала. За тебя, за Стаса, теперь вот за Дашку.
Я молча киваю, понимая бессмысленность дальнейших расспросов человека, который явно не хочет отвечать. Думаю, что мама сама всё расскажет, как только к ней вернётся способность говорить или хотя бы писать полноценные предложения, не прикладывая горы усилий.
– Ань, ты... – начинает она, затем останавливается, будто подбирая слова. – Ты сегодня можешь переночевать в маминой комнате. Там всё готово. Она заняла твою, когда я переехала жить сюда.
– Хорошо, спасибо, - дежурно отвечаю я, отпивая горячий чай.
– А что ты планируешь делать дальше? – спрашивает Лера, и её голос звучит неуверенно. – Где ты будешь жить? И... и Людмила Михайловна, когда её выпишут?
Она снова опускает глаза, будто стыдясь собственных вопросов. Я никогда не планировала здесь задерживаться, но то, что она фактически выгоняет маму из её собственного дома, заставляет мою кровь закипать от ярости. Мою маму, которая всю жизнь работала на износ, чтобы мы со Стасом ни в чём не нуждались. Которая отдавала нам последнее. Которая тянула на себе Стаса, сидевшего на её шее годами. Как можно быть такой бессердечной?! В конце концов, это же мамина квартира, чёрт возьми!
Кажется, всё читается на моём лице, потому что Лера торопливо продолжает:
– Ты же понимаешь, – она всё ещё избегает моего взгляда. – Здесь мы все не поместимся. Мы и так друг у друга на головах ходим, комнаты маленькие. А тут ещё человек, который... который не может себя обслуживать.
Клянусь, если бы не маленький ребёнок, я бы нашла способ выкинуть из квартиры этих двух нахлебников.
– Не переживай, – говорю я ледяным тоном. – Я сниму квартиру для нас с мамой. На время её реабилитации.
Я резко поднимаюсь из-за стола, собираясь уйти, но Лера останавливает меня.
– Ань, это не мои слова, – говорит она тихо. – Это Стас…
Я смотрю на неё сверху вниз и чувствую, как ярость пульсирует в висках.
– Неважно, – отрезаю я. – Раз ты озвучиваешь это, значит, вы заодно. И позволь напомнить – эта квартира принадлежит маме, а не Стасу.
Лера снова опускает глаза, и я вижу, как её плечи сгибаются под невидимой тяжестью. Я выхожу из кухни, ощущая внутри бурю противоречивых эмоций. Гнев на Стаса, на Леру, на ситуацию в целом. Но в то же время я понимаю, что сама не стала бы здесь оставаться дольше, чем на одну ночь. И тем более не стала бы жить здесь с мамой и делить быт с братом и его семьёй. Но всё равно они не имеют права выгонять её из собственного дома. Беспомощный человек выйдет из больницы, а ей идти некуда. Стас и раньше был говнюком, а сейчас просто превзошёл сам себя.
Завтра же с утра займусь поиском квартиры. Сразу буду искать побольше, с отдельной комнатой для мамы. Денег, которые я копила на отпуск, хватит на аренду на первое время. А потом я просто устроюсь на работу. Я справлюсь. Мы с мамой справимся.
Я захожу в мамину – мою бывшую – комнату и закрываю за собой дверь. Удивительно, но здесь практически ничего не изменилось с того дня, когда я была здесь в последний раз. Только на столе и подоконники появились орхидеи. Нужно будет забрать их в съёмную квартиру. Уверена, что здесь за ними никто не будет ухаживать.
Опускаюсь на кровать и закрываю лицо руками, чувствуя, как усталость наваливается неподъёмной глыбой. Внезапно раздаётся робкий стук в дверь. Лера спрашивает разрешения войти и, не дожидаясь ответа, проскальзывает в комнату. Она подходит ближе и протягивает мне банковскую карту.
– Вот, возьми, – произносит она едва слышно. – Это мамина карточка, на неё пенсия приходит. Стас сказал спрятать, но будет правильнее, если она будет у тебя. Я знаю, что маме предстоит дорогостоящая реабилитация, нужны лекарства. Это хоть немного поможет.
Я принимаю пластиковый прямоугольник с маминым именем, чувствуя, как что-то внутри меня оттаивает. Возможно, Лера не такая уж бездушная, как мне показалось вначале.
– У тебя не будет проблем из-за этого? – настороженно спрашиваю я.
– Разберусь, – отмахивается Лера.
Она разворачивается к выходу, но на этот раз я останавливаю её.
– Лер, у вас всё нормально со Стасом? — спрашиваю я, вспоминая детский рисунок без папы, напряжённое лицо Леры, её измождённый вид и следы старых синяков на тонком запястье.
– Мы обычная семья, – отвечает она после гнетущей паузы. – Каких десятки тысяч в нашей стране…
И с этими словами она выходит из комнаты, оставляя меня наедине с мрачными догадками…
Глава 6.
Золотистые лучи утреннего солнца пробиваются сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на стене причудливые, танцующие узоры. Я с трудом разлепляю веки, на мгновение не понимая, где нахожусь. Но почти сразу же реальность обрушивается на меня безжалостной, оглушительной волной – я в своей старой комнате, в квартире детства, которая теперь кажется музеем прошлой жизни. В месте, где я абсолютно чужая.
Рывком сажусь на скрипучей кровати, потягиваюсь до хруста в позвоночнике и пытаюсь собрать разбегающиеся мысли. Часы показывают 8:20. Для меня это непозволительно поздно, хотя по московскому времени сейчас ещё царит глубокая ночь. Встаю одним движением и достаю из чемодана чистые джинсы и футболку. Переодеваюсь быстро, почти механически, как робот. Странное ощущение – стоять в комнате своего детства, среди выцветших обоев и потёртой мебели. Кажется, будто время здесь остановилось, застыло, а вот я продолжила идти вперёд.
Осторожно, затаив дыхание, открываю дверь – привычка из прошлого, когда я боялась лишний раз выйти из комнаты, чтобы не привлечь внимание вечно раздражённого брата, но в квартире стоит тишина – глубокая, почти осязаемая. Иду на кухню, чтобы, как обычно, выпить стакан воды натощак, и замечаю на столе лист бумаги.
«Стас вернётся после девяти утра. Будешь уходить, захлопни дверь. Вот мой телефон для связи».
Ниже – номер. Я невольно усмехаюсь. Человек, живущий в квартире моего детства, даёт мне указания захлопнуть дверь, словно я случайная гостья, забредшая на ночлег. Впрочем, ведь так оно и есть. Я здесь временно, я чужая.
Иду в ванную, с наслаждением умываюсь холодной водой, которая прогоняет остатки сна и тревожных мыслей, а затем возвращаюсь в комнату и начинаю собирать вещи. Их немного – я толком ничего не распаковывала вчера, зная, что я здесь не дольше, чем на одну ночь. Складываю одежду в чемодан, проверяю документы, деньги. Всё на месте, мне пора уходить. Если честно, не хочу пересекаться с братом лишний раз. Не потому, что боюсь, а потому что он мне просто противен.
Перед выходом ещё раз окидываю взглядом комнату, и сердце болезненно сжимается. Здесь прошло всё моё детство, здесь я мечтала о будущем, строила планы, плакала в подушку, смеялась до колик. Здесь я приняла судьбоносное решение уехать в Москву пять лет назад. И вот я снова стою посреди этой комнаты, но это больше не моя крепость, не моё пристанище. Точно знаю – сегодня я буду ночевать в другом месте, а сюда вернусь разве что за мамиными вещами и орхидеями, которые сиротливо стоят на подоконнике, поникнув хрупкими стеблями, словно понимая, что они здесь никому не нужны. Чем-то мы с ними даже похожи. Через минуту закрываю дверь квартиры, и щелчок замка звучит как точка в предложении – конец одной главы, начало другой, неизведанной и немного пугающей. Жизнь продолжается, и у меня нет другого выбора, кроме как идти вперёд.
Первым делом захожу в магазин за маминым любимым черничным йогуртом и еду в больницу. Около часа я провожу с ней – рассказываю, как прошло вручение дипломов, как познакомилась с Дашенькой и Лерой. Медсестра сказала, что мама снова может глотать, поэтому я помогаю ей позавтракать больничной едой – рисовой кашей и варёным яйцом. В конце завтрака мама уже сама держит ложку и подносит её ко рту. Да, ещё очень неуверенно и медленно, но это уже большой про
...В этой серии
