Экономия световых квантов
Иван Скутаров считал, что самый сладкий момент дня наступает ровно в 19:03 зимой и в 21:47 летом. Это был момент, когда загорался фонарь номер четырнадцать под его окном. Не тот шумный, мигающий, что висел на перекрестке, а именно этот — старый, советский, с матовым стеклом, исправно зажигаемый руками дяди Васи, электрика из ЖЭКа, который, казалось, делал это лично для Ивана. Фонарь бросал через запотевшее, никогда не мытое изнутри окно конус желтоватого, почти маслянистого света. Света было ровно столько, чтобы читать газету, разложенную на столе, но недостаточно, чтобы разглядеть паутину в углу или трещину на потолке. Иван считал это идеальным соотношением.
Его вечерний ритуал был отточен до автоматизма. В 18:55 он, крадучись, как хищник, выключал единственную лампочку на сорок ватт в прихожей, погружая однокомнатную квартиру в кромешную тьму. Он стоял в ней несколько секунд, наслаждаясь абсолютной чернотой, которая для него была цветом сбережения. Затем он, не спотыкаясь (он бы споткнулся, знай он, сколько энергии тратит лишнее движение тела), проходил в комнату и садился на стул у окна. Он ждал. В 19:03 раздавался почти неслышный щелчок-жужжание с улицы, и прямоугольник грязновато-желтого света ложился точно на раскрытую газету «Вечерние объявления», которую он брал бесплатно из стойки у метро. Он не читал новости. Он искал разделы «Отдам даром» и «Распродажа».
В этот вечер, протирая рукавом халата (сшитого из старого одеяла) холодное стекло, чтобы улучшить светопроницаемость, Иван размышлял о философии света. Электрический свет — это наглость, имперская затея человека, который силой вырывает у ночи ее законные владения. А свет фонаря… это свет общественный, почти халявный. Он уже оплачен налогами, которые Иван, конечно, считал грабительскими, но которые все равно приходилось платить. Не использовать этот свет — значит, выбросить свои же деньги на ветер. Сидя в этом благородном, почти священном луче, Иван чувствовал себя триумфатором, перехитрившим саму систему.
Его мысли прервал резкий, ледяной спазм в спине. Он поморщился. Это была плата за утреннее омовение. Его душевая кабина — это тазик на полу ванной комнаты и ковшик. Горячую воду он не включал в принципе. Зачем? Во-первых, счетчик. Во-вторых, уголь, газ, электроэнергия — вся мировая индустрия работает, чтобы нагреть для него воду. Это чудовищная роскошь. Он облился ледяной водой из-под крана — такой, что дыхание перехватывало, а сердце начинало биться с панической частотой перегретого мотора. Он тер его тело жесткой мочалкой, которая была когда-то частью телогрейки, до красноты, убеждая себя в притоке здоровья. «Холодная вода закрывает поры, — бормотал он, стуча зубами. — Не выпускает энергию ци. И не надо полотенце — само обсохнешь, и тепла меньше потеряешь». Сейчас, сидя в прохладной квартире (термометр показывал ровно 14 градусов — идеально для бодрствования и неидеально для размножения плесени), он чувствовал этот внутренний холод, въевшийся в кости. Он назвал его «накопленным капиталом здоровья». Тело протестовало тупой, постоянной ломотой.
Внезапно в его королевстве тишины и тьмы раздался неприличный, громкий звук — щелчок, а затем навязчивое гудение. Это заработал холодильник «Саратов» образца 1982 года, монстр, пожирающий драгоценные киловатты. Иван вздрогнул, как от выстрела. Каждый его цикл работы был для Ивана ударом по нервам. Он вскочил, подошел к агрегату, погладил его бок, покрытый пожелтевшими наклейками, словно успокаивая дикого зверя. «Ну, потерпи, потерпи, сейчас, друг», — прошептал он. Он открыл дверцу. Внутри, на верхней полке, лежала его главная гордость сегодняшнего дня — куриная грудка. Не простая. Она была куплена за 90% скидки. Срок годности истек вчера в 23:59. Продавщица Марья Ивановна, уже знавшая своего самого странного клиента, сунула ее ему в руки со словами: «Иван Петрович, это уже вам, а то выброшу». Он принес ее домой как трофей. Пролежав сутки в тепле прилавка, а теперь в холодильнике, она приобрела легкий, едва уловимый сероватый оттенок и специфический, не куриный, а какой-то химический запах. Иван вдохнул его полной грудью. Для него это был запах победы. Запах сэкономленных ста двадцати трех рублей и сорока семи копеек. Он уже придумал план: разделить грудку на три части. Одну — потушить сегодня с самой дешевой гречкой (она разбухнет и впитает вкус). Вторую — засолить в баночке из-под горчицы. Третью… третью можно попробовать высушить на батарее, если вдруг дадут отопление посильнее. Получится куриный джерки.
Мысли о еде заставили его желудок урчать. Он посмотрел на настенные часы с кукушкой (подарок умершей тетки — главное, бесплатный). До отхода ко сну, когда можно будет лечь и не тратить энергию на движения, оставалось еще три часа. Он решил провести инвентаризацию. Достав из-под стола толстую, засаленную тетрадь в коленкоровом переплете, он открыл ее на последней странице. Это была «Книга доходов и расходов», его священное писание. Доходы: зарплата водителя (после всех вычетов и его добровольного отказа от премий, которые облагались налогом), случайные находки (монеты на асфальте, бутылки, которые можно сдать), продажа ненужного (старая электробритва, которая билась током, была продана как «массажер для лица»). Расходы: коммуналка (постоянная война за каждую гигакалорию), еда (строго по списку и только со скидкой выше 70%), транспорт (пешком, если меньше пяти остановок, иначе — самый дешевый билет), прочее (эта графа всегда была сведена к нулю).
Он вывел аккуратным почерком: «27 октября. Сбережено: 123.47 руб. (курица), 4.80 руб. (отказ от чая в кафе у гаража, выпил воды из бутылки, найденной ранее), 0.02 руб. (нашел две копейки у ларька). Итого сбережений за день: 128.29 руб.».
Он отложил ручку, и на его лице появилось выражение глубокого, почти духовного удовлетворения. Он чувствовал себя архитектором, который только что положил еще один идеальный кирпичик в здание своего будущего. Будущего, в котором он будет лежат
