Гобсек
In the winter of 1829—1830, deep into the night, the grand salon of the Vicomtesse de Grandlieu remained dimly lit by flickering candles.
Зимой 1829—1830 годов, глубокой ночью, величественный салон виконтессы де Гранльё всё ещё тускло освещался мерцающими свечами.
The air was heavy with the scent of expensive perfumes and the faint crackle of a dying fire.
Воздух был пропитан ароматом дорогих духов и лёгким потрескиванием угасающего огня.
Most guests had already left the gathering, their carriages rumbling away into the cold Paris streets.
Большинство гостей уже разошлись, их экипажи громыхали прочь по холодным парижским улицам.
Only two people lingered who were not family: a young, handsome man who glanced at the clock as it struck one, then politely bid farewell.
Оставались лишь двое посторонних: молодой, красивый мужчина, который взглянул на часы, когда они пробили час, и вежливо попрощался.
As the sound of his departing carriage echoed through the courtyard, the Vicomtesse turned her attention to her daughter, Camille, who stood by the fireplace, staring intently at a delicate, transparent screen that shielded the flames.
Когда шум его отъезжающего экипажа эхом разнёсся по двору, виконтесса обратила внимание на дочь, Камиллу, стоявшую у камина и пристально смотревшую на изящный прозрачный экран, защищавший пламя.
Her posture was tense, her ears straining toward the outside noises, which stirred a mother’s quiet worries.
Её поза была напряжённой, уши ловили внешние звуки, что вызвало тихие материнские тревоги.
«Camille,» the Vicomtesse said softly, approaching her, «if you keep treating young Comte de Restaud like this evening, I’ll have to ask him not to come here anymore. Listen to me,
