Читать бесплатно онлайн книгу  Краткая история глупости

автор Стюарт Джеффрис

Благодарности

На разных этапах работы мне помогали многие. Хотя и не все из этих людей глупы, я не называю здесь их имен, чтобы защитить от потенциально опасной для карьеры ассоциации с книгой о когнитивных расстройствах. Спасибо всем, кто стоит за ней: библиотекарям, соседям, ученым и многострадальным редакторам, ответственным за ее написание. Тем не менее я считаю правильным упомянуть Элизу Хеслингу из Polity, которая заметила пробел на рынке и предположила, что я смогу заполнить его умными размышлениями о глупости. Ее не следует винить в каких-либо огрехах стиля и содержания, с которыми вы сейчас столкнетесь. Не следует винить и моего агента Филипа Гвина Джонса, вдохновившего меня блестящими идеями о том, как сделать книгу привлекательной для более широкой читательской аудитории. Не следует винить и Джастина Дайера, который с удивительной добротой старательно, на позднем этапе, избавлялся от бессмыслицы и ошибок в рукописи. Особую благодарность я хочу выразить профессору Цзинь Ли из Брауновского университета, чьи замечания к первоначальной версии третьей главы уберегли меня от вполне понятного возмущения всех живущих в Азии, не говоря уже о людях азиатского происхождения и, собственно, о тех, кто знает восточные философские традиции лучше меня, — а это, как вы можете догадаться, бо́льшая часть человечества. Тем же, кто всё-таки возмущен, стоит винить в недостатках этой главы не Цзинь Ли, а меня. Я написал эту книгу главным образом с помощью жены Кей и дочери Джульетты, которые благодаря своей гениальности ежедневно корректировали мою недальновидность. Помогли ли их примеры сделать текст менее глупым, чем он был бы в противном случае, — вопрос, на который предстоит ответить не мне, а более умным людям.

Предисловие

Восстание тупиц

Глупый, безумный, безрассудный, бестолковый, безмозглый, безголовый, крепкоголовый, пустоголовый, непонятливый, тупой, несмышленый, недогадливый, неразумный, недалекий, ограниченный, простоватый, полоумный, придурковатый, слабоумный, скудоумный. Но хватит обо мне. Список синонимов к слову «глупый» обширен, но каждое выражение, будь оно научным или оскорбительным, принципиально отличается по употреблению и значению от глупости как таковой. Не каждый идиот глуп; бестолковость может скрывать глубоко интеллектуальные мысли; глупцы бывают умными; и, хотя отсутствие мозга может лишить вас членства в Менсе, называть человека, у которого буквально отсутствует мозг, глупым — абсурд, почти комическое преуменьшение. Сумасшедшие, которые захватывают лечебницу, глупы не поэтому. Неведение — благо, но никто не считал благом глупость.

Сейчас самое время писать о глупости. Если бы мне платили по фунту каждый раз, когда я читал, что мы живем в золотой век глупости и что не только пять всадников апокалипсиса глупости (Дональд Трамп, Илон Маск, <…> а также, если позволите немного британского провинциализма, Найджел Фарадж и Борис Джонсон с их политически катастрофической клоунадой), но и многие другие попирают интеллектуальные достижения человечества, заменяя истину постправдой, возводя на пьедестал ложь и свергая научный разум, я был бы так же богат, как эти всадники.

Соблазны глупости, которыми эти гении воспользовались, не совсем новы. Венский сатирик Карл Краус имел в виду Гитлера, когда почти столетие назад писал: «Секрет демагога в том, чтобы казаться таким же глупым, как его аудитория, чтобы эти люди могли считать себя такими же умными, как он» [001]. Тем не менее это не помогает понять, почему Трамп сказал, что Пуэрто-Рико — «остров, окруженный водой, большой водой, океанской водой» [002]. Или почему Сара Пэйлин призвала «мирных мусульман» «опровергнуть» планы строительства мечети возле места теракта 11 сентября в Нью-Йорке [003]. Это также не объясняет сделанное позднее заявление Пэйлин, что она по ошибке напечатала букву «f» вместо «p», — учитывая, как далеко «f» находится от «p» на клавиатуре QWERTY, это объяснение выглядит совершенно нелепым. Буква «d» на клавиатуре, конечно, находится гораздо ближе к «f», чем к «p», поэтому остается вероятность, что она пыталась написать «redudiate» (редуцировать). К тому времени, как я это пишу, ни один мусульманин, по-видимому, ничего не «опроверг» [004].

Если мы хотим противостоять глупости — и я осмелюсь предположить, что это хорошая мысль, — нам сначала нужно понять природу нашего врага. Для этого необходимо прояснить значение этого термина и проследить его генеалогию от древних времен, когда глупость считалась неразрывно связанной с человеческим злом, до наших дней, когда, можно сказать, она стала желанным товаром, чем-то необходимым, а глупых знаменитостей почитают больше, нежели тех, у кого есть хотя бы две мозговые клетки. В этой книге мы проследим, как глупость сначала стала ассоциироваться со злом, затем отделилась от него и, наконец, превратилась в то явление, знакомое нам сегодня — явление, которым многие гордятся, умея использовать глупость других людей, что, мягко говоря, имеет катастрофические последствия для таких конкурирующих аспектов человеческой цивилизации, как демократия, мудрость и совершенство. Итак, мы отправимся в путешествие от глупости к глупости и обратно и встретим очень умных мыслителей, которые размышляли о сущности глупости, а также рассмотрим парадоксальную вероятность, что глупость может быть желательной, и более интуитивную вероятность, что это недостаток характера.

Но обо всем по порядку.

Что же такое глупость?

Недостаток ли это знаний или понимания? Настолько ли она неисправима, как считал Кант? Можно ли от нее избавиться, как надеялись Гальтон и другие евгенисты? Достигаем ли мы пика глупости? Или уже прошли его? Или, в худшем случае, мы слишком глупы, чтобы осознать, где находимся по отношению к пику глупости, не говоря уже о его противоположности, спаде глупости? А что, если глупость — это постоянная величина, и было бы глупо проявлять самоуспокоенность по поводу ее существования?

В рассказе «Количественная теория безумия» Уилл Селф утверждал, не приводя научных доказательств, но опираясь на свое богатое воображение, что «любому обществу в каждый конкретный момент времени доступна лишь фиксированная доля здравомыслия» [005]. В этом отношении глупость очень похожа на безумие: это неискоренимый факт человеческой цивилизации или обширная, непокоренная область, границы которой меняются лишь незначительно, если вообще меняются, подобно границам Швейцарии.

По крайней мере, такова была точка зрения двух самых умных — и самых мрачных — мыслителей, когда-либо затрагивавших эту тему. «В целом, — писал Шопенгауэр, — мудрые во все времена всегда говорили одно и то же, а глупцы, которые всегда составляли подавляющее большинство, по-своему тоже поступали одинаково и делали прямо противоположное; и так будет продолжаться» [006]. Согласно Вольтеру, «мы оставим этот мир таким же глупым и порочным, каким нашли его по прибытии» [007]. Глупые, как и бедные, всегда с нами.

Глупость почти всегда — качество кого-то другого, а не нас самих. Французская поговорка «Les absents ont toujours tort» («Отсутствующие всегда неправы») имеет параллель в мире суждений о глупости. Глупость — это чужое проклятие. Называя себя глупыми, мы в лучшем случае серьезны лишь наполовину: на самом деле, признание своих недостатков требует большого интеллекта. Как писал Сартр о самообмане, обманываясь, мы должны «знать очень точно эту истину, чтобы скрыть ее от себя более тщательно» [008]*. Чтобы распознать свою глупость, нужно быть умным, и это, казалось бы, означает, что вы никогда не сможете распознать ее, потому что в принципе ее невозможно найти. Если вы глупы, вы, вероятно, не осознаёте этого. Если вы глупы или умны, вы можете, справедливо или нет, распознать других людей как страдающих от этого непонятного недуга. Глупость, как и красота, — в глазах смотрящего.

Если это так, то, возможно, глупость на самом деле не поддается научному изучению: это уничижительный термин, субъективное суждение, и, как утверждает Дэвид Баркер в эссе «Биология глупости: генетика, евгеника и умственная отсталость в межвоенные годы» [009], всякий раз, когда наука использовалась для того, чтобы избавить человеческое общество от бремени глупости, эта наука в подавляющем большинстве случаев оказывалась фальшивой. Сомнительные дисциплины в диапазоне от краниологии и гальтоновской евгеники до возрождающейся сегодня расовой теории всегда использовались для поддержки более или менее расистской социально-политической доктрины, которая лишена научного обоснования и, в сущности, возможно, глупа и которая рассматривает социальное неравенство как коренящееся в биологии. Сторонники такого биологического детерминизма, как мы увидим, считали, что глупость можно искоренить только самыми чрезвычайными и жестокими средствами, от кастрации до политики апартеида в образовании.

Научная фантастика издавна представляла будущие общества — утопические и антиутопические — как те, в которых глупость, наряду с другими предполагаемыми недостатками, не искоренена, но существует в резком контрасте с человеческим совершенством. В романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», частично основанном на евгенических взглядах его брата Джулиана, биолога, общество разделено на пять классов: на вершине находятся альфы, а внизу — эпсилоны, низшая каста, выполняющая самую низкоквалифицированную работу и не обладающая интеллектуальными способностями.

Если правы Шопенгауэр и Вольтер, глупость может затмевать мудрость, но она ни в коем случае не ее противоположность. Интеллект можно измерить с помощью тестов IQ, по крайней мере, так считают некоторые ученые. Но нет способа измерить глупость, если только она не проявляется в виде недостатка интеллекта, согласно низким результатам тестов IQ. Тем не менее уважающие себя специалисты неохотно признают, что глупость — функциональная противоположность интеллекта и что она, следовательно, может измеряться посредством низких результатов тестов IQ. Не потому, что тесты IQ, как я докажу, представляют собой сомнительную измерительную шкалу для неправильно понятого явления, а именно интеллекта, а потому, что глупость — еще более скользкий термин. Наука не может измерить глупость. Глупость — это суждение, а не исчислимый факт.

Существуют две противоположные точки зрения: согласно одной, глупость всегда с нами, а согласно другой, мы движемся к блаженному времени, когда глупость останется в прошлом. Обе, как мне кажется, не рассматривают наиболее правдоподобный вариант, о котором я и буду рассказывать в этой книге: что глупость эволюционирует, мутирует и тем самым избегает исчезновения.

Глупость — это большой бизнес. Заставляя нас чувствовать себя глупыми и совершать глупые поступки, корпорации зарабатывают огромные деньги. Поэтому я также рассмотрю, как глупость может быть полезна предприятиям, если там считают, что работники лучше служат акционерам, будучи глупыми, и индивидам, которые, особенно в нашем технологически сложном, перегруженном информацией мире, обнаруживают, что своего рода приобретенная глупость им хорошо служит. Этот последний вид глупости — самосохраняющаяся, стратегически разумная глупость, что на первый взгляд кажется противоречием, но я надеюсь показать, что это не так. Иногда глупость может быть лучшим выбором.

Наконец, давайте рассмотрим, как глупость культивировали, культивируют и будут продолжать культивировать политики, которые подрывают демократию, превращая электорат в оружие собственной глупости. Это не только такие мастера дурмана постправды, как Дональд Трамп или Борис Джонсон, которые ловко пришли к власти, используя волну народной глупости, но и другие примеры тенденции, которая угрожает подорвать демократию. Многие аналитики предполагают, что мы живем в эпоху, когда знания более или менее охотно игнорируются, в то время как невежество и глупость ценятся как фальшивое золото. Поэтому глупость следует рассматривать как глобальное явление, которое британский философ Саша Голоб называет «особой формой неудачи; отдельной от политических, этических и других несовершенств, но, вероятно, способствующей им» [010]. В таком понимании она не столько переживает золотой век, сколько затягивает петлю на нашей коллективной шее.

Моя глупость

В начале 2000-х я совершил глупую ошибку. Я предложил британской телезвезде, которая, по ее словам, ничем не известна, потратить часть состояния на коррекционное образование, а не на увеличение груди и липосакцию [011]. В каком-то смысле я предположил, что личную глупость можно преодолеть. За это скромное предложение, сделанное в то время, когда глупость и невежество в целом, вместо того чтобы осуждаться, становились экономически ценными, а глупость или невежество других — чем-то, за что нельзя осуждать, не будучи обвиненным в бесчувственности, классовой дискриминации, привилегиях или каком-либо другом правонарушении, я подвергся нападкам.

В то время британка Джейд Гуди, стоматологическая медсестра, ставшая звездой реалити-шоу, казалась мне олицетворением роста бесстыдной глупости, охватившей новое тысячелетие. Ее история представляет собой показательную притчу, не только показывающую разницу между невежеством и глупостью, но и демонстрирующую, что невежество можно, и часто весьма целенаправленно, культивировать и монетизировать, в чем нет никакой глупости.

Даже телевизионная викторина «University Challenge», которая долгое время, как можно было бы предположить, служила для демонстрации лучших и самых ярких проявлений интеллекта британской молодежи, иногда попадала в этот ошеломляющий водоворот. «Какое личное имя было у Ганди?» — задал вопрос постоянный ведущий Бамбер Гаскойн. «Гузи?» — предположил участник. Тот факт, что здесь можно проследить цепочку рассуждений [012]*, делает проявленную глупость еще более очевидной. Позже Джереми Паксман, другой ведущий той же программы, задал студентам, которые производили впечатление умных, следующий вопрос: «В число актеров, сыгравших этого романтического персонажа, созданного Шарлоттой Бронте, входят Тимоти Далтон, Орсон Уэллс, Тоби Стивенс и Майкл Фассбендер. Кто это?» И услышал в ответ: «Инспектор Клузо?» [013]

Справедливости ради, оба участника шоу «University Challenge» выглядели пристыженными, и это правильная реакция на разоблачение собственного невежества, особенно если считать древних философов (чьи взгляды на глупость мы рассмотрим во второй главе) надежными источниками информации по этому вопросу. Невежество — это не просто порок, а первый из пороков, по крайней мере, так считал Сократ. В книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диоген Лаэртский пишет: Сократ «говорил, что есть одно только благо — знание и одно только зло — невежество» [014]*. С этой сократовской точки зрения Джейд Гуди олицетворяла собой не только невежественность, но и зло. Но Сократ не жил в культуре, где невежество можно искусно превратить в состояние, сделавшись звездой реалити-шоу. За свою короткую жизнь Джейд Гуди ни разу не участвовала в «University Challenge», но в 2002 году стала звездой британского реалити-шоу «Big Brother». Она развлекала миллионы зрителей своим невежеством. Она думала, что хорек — это птица, что абсцесс — это зеленый французский напиток, что «Мону Лизу» написал Пиноккио, что в Англии есть Восточно-Ангулярный регион, что Парада — модельер и что существует такой язык, как португанистский (Portuganese) [015].

Интеллект Гуди проявлялся в том, что она использовала свое невежество для обогащения, а это, как мы увидим дальше, — противоположность глупости. Она была далеко не последней, кто так действовал: в самом деле, можно утверждать, что после ее смерти в 2009 году и последующего расцвета социальных сетей возможности использовать свое невежество и то, что кажется глупостью, как элементы прибыльного личного бренда экспоненциально возросли. Джейд Гуди мертва, но жив легион ее духовных потомков — стражи у врат элитарности осуждают их как глупых, культивирующих невежество и тем самым способствующих распространению того, что австрийский писатель Роберт Музиль, избежавший объятий Большого Брата при жизни, называл духовным недугом глупости [016].

Когда Гуди вошла в студию «Big Brother» вместе с другими участниками реалити-шоу на канале Channel 4, ее только что выселили из муниципальной квартиры из-за долга по квартплате в 3000 фунтов стерлингов, и ей грозило тюремное заключение за неоплаченный муниципальный налог. Она быстро прославилась своей очевидной глупостью, и в таблоидах о ней писали как о «ведьме» или «враге народа». Газета News of the World назвала ее «ленивым куском сала».

В статьях в Guardian [017] я пытался защитить Гуди если не от упреков в расизме, то как женщину, которая, как мне казалось, уязвима для нападок. Sunday People из-за внешности прозвала ее «Мисс Свинка» и публиковала статьи с заголовками, полными ненависти, вроде «Избавьтесь от ведьмы. Болтливая Джейд — враг народа номер 1». Я предположил, что Гуди ждет «самое ужасное время в ее жизни». На мгновение показалось, что уязвимую и явно плохо образованную женщину собираются образно линчевать за преступление XXI века — предстать недалекой, болтливой и похотливой в реалити-шоу.

Я ошибался. После выселения Гуди добилась успеха, умело используя свои преимущества и создав мультиплатформенный бренд. Спустя несколько лет она всё еще оставалась на виду у публики, накопив состояние в 2 миллиона фунтов стерлингов, включая доходы от ее фитнес-видео и портфеля недвижимости. К 24 годам она запустила телешоу на Living TV под названием «Салон Джейд», продавала духи и опубликовала книгу «Джейд: моя автобиография», которая стала бестселлером отчасти потому, что в ней подробно описывались ужасные условия, в которых она выросла [018]. Когда я для рекламы книги брал у Гуди интервью, она сказала мне, что попала в студию «Big Brother», «чтобы обрести немного покоя и тишины»: «Я думала, что это будет отель, где я смогу побыть ребенком. Я никогда не была ребенком» [019]. Детство Гуди было таким, что любому захотелось бы из него сбежать. В ее книге есть фотография, на которой четырехлетняя Гуди в майке и трусах стоит в гостиной между двумя мужчинами, один из которых улыбается в камеру, а другой с интересом наблюдает за тем, что делает девочка. Это был бы обычный семейный снимок, если бы не одна подробность: Гуди впервые затягивается косяком. Ее глаза закрыты, и она имитирует затяжку курильщика марихуаны. Подпись гласит: «Хороший снимок для семейного альбома, правда?»

В возрасте 26 лет Гуди приняла участие в продолжении телешоу под названием «Celebrity Big Brother». Там она позволяла себе расистские высказывания в адрес другой участницы — звезды Болливуда Шилпы Шетти, называя ее «Шилпа Фукавалла, Шилпа Дурупа, Шилпа Поппадом». Гуди вызвали к руководству программы и потребовали объяснений. Внезапно женщина, которая раньше была просто очаровательно глупой знаменитостью, превратилась в более зловещую фигуру: расистку в мультикультурном, как предполагается, обществе.

Казалось, ее очевидная глупость в сочетании с расизмом продемонстрировала, насколько низко пала Британия. Гордон Браун, тогдашний министр финансов, публично осудил это шоу во время визита в Индию, опасаясь англо-индийского дипломатического конфликта. «У меня нет расистских предрассудков по отношению к кому бы то ни было, — объяснила Гуди. — Если это оскорбило индийцев, я приношу свои извинения».

Покинув программу, Гуди отправилась в Индию, чтобы искупить вину. В августе 2008 года она приняла участие в «Big Boss», индийском аналоге «Big Brother». Во время съемок она узнала, что у нее рак шейки матки, и покинула шоу. Она прошла многомесячный курс химиотерапии и лучевой терапии, но позже стало известно, что рак распространился и ей осталось жить всего несколько месяцев. Браун неожиданно встал на сторону Гуди, заявив репортерам, что мы должны «аплодировать ее решимости помочь семье», продав права на трансляцию своей свадьбы; а британские таблоиды больше не говорили о ней ничего плохого. Свинья, заслуживавшая сожжения, стала жертвенным ягненком.

Я совершил тогда глупую ошибку, не осознав интеллект Гуди и ее способность монетизировать свое невежество.

В любом случае, ничто так не соответствовало жизни, как то, как прошли ее последние дни. В возрасте 27 лет она умерла от рака шейки матки. Время, проведенное в борьбе с раком, превратило ее в серьезную личность, чью откровенность в отношении болезни общество восприняло как весьма полезную. Решение прожить эти дни на виду у всех принесло ей большие деньги от СМИ, но она настаивала, что ее мотивом было желание обеспечить будущее двух маленьких сыновей. Само по себе это было дальновидным поступком, полной противоположностью глупости.

Главное, в нашем мире, где невежество продается, где дело не столько в экономике, — глупость — сколько в глупой экономике, Гуди поступила правильно, не потратив деньги на дополнительное образование. В эпоху, когда мы монетизируем себя, создаем бренды в социальных сетях и собственные симулякры, Гуди проницательно поняла, что невежество — ее богатство, и действительно, если бы она избавилась от этого невежества, получив образование, она бы потеряла уникальный ресурс.

Одна из причин, по которой я захотел написать эту книгу, заключается в том, что есть и другая истина о нашем обществе; Джейд Гуди осознала эту истину и блестящим образом сколотила на ней состояние. Удовольствие, которое мы получаем от чужих несчастий и даже глупости, можно использовать в корыстных целях. Подобно обладательнице черного пояса по карате, Гуди приняла всю силу осуждения, направленного в ее адрес, перестроилась и использовала ее, чтобы благополучно приземлиться. Мы живем в мире злобы, где радость от чужих несчастий и проявлений невежества вызывает привыкание. В книге «Злорадство: радость от чужого несчастья» Тиффани Уотт Смит утверждала, что «если когда-либо и существовала среда, которая заставляла бы нас жаждать новой дозы справедливости, то это наш цифровой век» [020]. Гуди умерла как раз в то время, когда социальные сети набирали популярность. Глупость — как демонстрация собственной, так и диагностика у других — с тех пор стала большим бизнесом.

Почему глупость сохраняется

В этой книге я собираюсь проследить как историю идеи, так и то, как она мутировала, чтобы выжить, несмотря на вполне разумную мысль, что, по крайней мере с эволюционной точки зрения, люди, если бы они действительно так сильно беспокоились о том, чтобы не быть глупыми, могли бы использовать свой интеллект, чтобы глупость стала исключающим признаком в отборе. Взлет и падение Джейд Гуди — показательный пример того, как мы спокойно осуждаем людей за их предполагаемую глупость и как сильно мы хотим, чтобы глупость оставалась частью нашей жизни и мы бы могли снова и снова воодушевленно презирать ее. Люди стремились не только поддерживать глупость, но и искоренять ее способами, в которых — как мы увидим далее — было куда больше жестокости, саморазрушения, самообмана и, следовательно, глупости, чем можно было предположить, особенно после холокоста.

Подобные попытки процветали в XX веке в рамках ошибочной, неразумной и жестокой социальной политики, которая существовала не только в нацистской Германии, но и в Соединенных Штатах, и которая, во имя искоренения глупости, разрушала жизни самых уязвимых слоев населения. И всё же, если опыт жизни в XXI веке что-то и показывает, так это то, что глупость жива и здорова, и в любой культурной войне или интеллектуальной схватке готова защищать свой престол от тех, кто умнее. Глупость ускользает от попыток истребить ее, о чем свидетельствуют названия двух фильмов — «Идиократия» Майка Джаджа 2006 года и «Эпоха глупости» Фанни Армстронг 2009 года, — не говоря уже о прибыльном потоке книг, анализирующих эту проблему, таких как «Психология глупости», «Парадокс глупости» и даже разочаровывающая своим названием «Маленькая книга глупых вопросов». Действительно, глупость — это не столько шрам на теле человечества, сколько возможность для бизнеса: отсюда и множество книг по самопомощи, призванных защитить читателей от этого опасного вируса, в частности «Как справляться с идиотами (и перестать быть одним из них)», «В окружении идиотов: четыре типа человеческого поведения (или Как понять тех, кого нельзя понять)» и, что наиболее полезно, «Почему ваша кошка считает вас идиотом» [021]. В этом смысле моя книга — это не столько блестящий и своевременный анализ главной патологии нашего времени (хотя, если вы напишете это в рецензиях, я буду весьма признателен), сколько ключ к моему плану выхода на пенсию.

В книге задаются следующие вопросы: если тесты на IQ измеряют интеллект, измеряют ли они также глупость, и если нет, то почему? Могут ли животные быть глупыми или это исключительно человеческое качество? Почему у нацистских лидеров, судимых на Нюрнбергском процессе, был такой высокий IQ? Кто связал IQ с расой и как? Почему в Великобритании так много темнокожих мальчиков и девочек, которые были признаны отстающими в учебе и отправлены в специальные школы? И каковы последствия этого для них и для общества? Существуют ли другие виды интеллекта, помимо измеряемого тестами на IQ? Если действительно существует эмоциональный интеллект, есть ли также эмоциональная глупость, и если да, то как она выглядит? Были ли столь часто высмеиваемые неандертальцы действительно настолько глупыми или они стали всего лишь проекцией страха человечества перед собственной глупостью? Если мы такие умные, почему мы долго придавали значение евгенике и френологии? Ценна ли глупость? Имеет ли глупость функциональную ценность для популистов эпохи постправды? Глуп ли искусственный интеллект? Может ли и должна ли генная инженерия устранить глупость? Или же глупость слишком ценна, чтобы ее истреблять? Был ли Шопенгауэр прав, утверждая, что глупость всегда будет и должна быть неотъемлемой частью человеческой жизни?

Но прежде чем ответить на эти вопросы, необходимо определить термины. Глупость — это не невежество, не бестолковость и не безумие. Каждое из этих понятий отличается от другого в важных аспектах. Я постараюсь объяснить эти различия в первой главе.

1
Что такое глупость?

Глупости умного профессора

«По большей части, — произнес американский математик Джон Аллен Паулос, выглядя немного смущенным, — мной двигали избыток энтузиазма, жадность и высокомерие. Я увлекся. Или сошел с ума» [022].

Паулос, типичный лохматый профессор, преподающий в Университете Темпл в Филадельфии, рассказывал, как он чуть не потерял все сбережения, сделав нечто исключительно глупое. «Это было начало 2000-х, рынок процветал, и мои инвестиции в различные индексные фонды приносили хорошие результаты, хотя и не особенно воодушевляли». И тут он получил неожиданный доход. «Это повлекло за собой ряд неудачных инвестиционных решений, которые мне даже сейчас стыдно вспоминать» [023]. Он инвестировал в WorldCom, «ведущую», как похвалялась ее реклама, «мировую коммуникационную компанию для цифрового поколения», по 47 долларов за акцию. Сегодня WorldCom помнят как рухнувшую из-за чехарды фальсификаций в отчетности и расточительности руководителей телекоммуникационную компанию, акции которой обесценились после крупнейшего бухгалтерского мошенничества своего времени, но у профессора Паулоса не было «преимущества ретроспективного анализа». Он продолжал:

После покупки акций я невольно задумался: а почему бы не купить еще? Я далеко не азартен, но заставил себя не думать, а просто действовать, приобрести еще акции WCOM, причем они стоили значительно дороже тех немногих, что я уже купил. И это было не в последний раз. Обычно я упрям и недоверчив, но это было подобно влюбленности [024].

Паулос, по его словам, стал жертвой нескольких когнитивных заблуждений. Например, предвзятости подтверждения: это умственный трюк, при котором, совершив покупки, он искал причины, доказывающие, что это блестящее решение, и одновременно игнорировал доказательства обратного. И он покупал всё больше и больше акций, даже когда их цена падала, демонстрируя еще одно искажение, ошибку невозвратных затрат: люди готовы пойти на больший риск, чтобы защитить уже вложенные деньги, чем чтобы получить деньги, которых у них еще нет.

Паулос поддался еще одному заблуждению: если у вас достаточный уровень интеллекта и правильный метод анализа, то вы можете довольно точно предсказать, какие акции покажут хорошие результаты. Он ошибался: WorldCom потерпела сокрушительное поражение и объявила о банкротстве в 2002 году. Компания потеряла 180 миллиардов долларов (110 миллиардов фунтов стерлингов), а ее акции обесценились.

Сам профессор Паулос пишет о своих катастрофических инвестициях в книге «Математик играет на фондовом рынке» как об одном из примеров того, как очень умный человек совершает исключительно глупый поступок. Но этот случай можно понять и по-другому: не будь Паулос настолько умен, он, возможно, и не совершил бы подобной глупости. За свою карьеру он стал очень проницательным в указании на интеллектуальные неудачи других. В книге «Неграмотность в математике» с подзаголовком «Математическая неграмотность и ее последствия», который можно счесть проявлением ретроспективной иронии [025], он рассматривает реальные примеры глупости людей, обманутых верой в такие явления, как экстрасенсорика, астрология, НЛО, страхование и — конечно же — успешный торг на фондовом рынке.

В логике нашего рассказа история Паулоса иллюстрирует еще кое-что, а именно: проблему понимания глупости и отличия ее от множества других очень схожих явлений.

«Глупость — это недостаток интеллекта, понимания, разума или находчивости. Она может быть врожденной, приобретенной или реактивной. Слово „глупый“ (stupid) происходит от латинского слова „stupere“». По крайней мере, таково определение глупости в «Википедии». Но действительно ли всё так просто? Невежество — это не глупость. Ошибки не обязательно означают глупость. Безрассудство, заблуждения, самообман — также не глупость. Неанглийские термины, такие как греческое amathia или немецкое Dummheit, не очень точно соответствуют понятию глупости. Умные профессора совершают глупые поступки. Что же тогда такое глупость?

Одна из проблем заключается в том, что глупость приписывается не только самим людям, но и их действиям. Это только усложняет ситуацию. Хуже того, хотя мы называем глупым человека или его поступок, для некоторых философов, изучающих глупость, люди оказываются глупыми преимущественно из-за групп или традиций, к которым принадлежат. Именно это делает глупость уникальным по опасности недостатком характера. Многие другие человеческие недостатки — такие как пьянство, недостаток пунктуальности или такта — исключительно личные и поэтому легче поддаются искоренению, но, по словам философа Саши Голоба, глупость — это продукт групп и обществ, в которых мы формируемся. Он пишет: «Большинство наших концепций и умственных инструментов мы получаем из общества, в котором нас вырастили <…>. Как только глупость овладевает группой или обществом, ее особенно трудно искоренить, поскольку изобретение, распространение и нормализация новых концепций — тяжелая работа» [026].

Это одна из теорий. Поговорим о Консервативной партии.

Джон Стюарт Милль, английский философ викторианской эпохи и член парламента от Либеральной партии, утверждал, что консерваторы — «самая глупая партия» [027]. Если глупость — прерогатива групп и традиций, то это предполагает, что все члены Консервативной партии глупы постольку, поскольку их умственные способности были выкованы в интеллектуальном горниле самой глупой партии. Но это кажется натяжкой: наверняка были и есть неглупые члены Консервативной партии. (Возможно еще, что умные ушли оттуда из-за боязни почувствовать себя не на своем месте.) Но как же глупость умного профессора Паулоса? Очевидно, он совершил глупость, но это не сделало его глупым. Но что значит совершить глупость? Одна из гипотез, опять же предложенная Голобом [028], заключается в том, что глупость — это неспособность оптимально использовать свои когнитивные способности. Такое определение представляется глубоким, поскольку такая неспособность не тождественна слабым когнитивным способностям. Для Голоба слабые когнитивные способности — это нечто иное. Глупость для него представляет собой синоним неразумности. А неразумность, очевидно, противоположна интеллекту, который, если его хоть как-то можно уловить, измеряется тестами на IQ. Очевидно, было бы глупо называть профессора математики неразумным или глупым, хотя описание его инвестиционных решений в подобном ключе не кажется надуманным.

Совершив глупость, Паулос, возможно, сообщил нам нечто важное о ее природе. Глупость связана с конкретной областью. Как существуют футболисты, обладающие высоким футбольным IQ, но функционально безграмотные, или люди с высоким эмоциональным интеллектом, неспособные даже завязать шнурки, так и глупость Паулоса, возможно, была относительной и проявлялась только за рамками его компетенции. Говоря языком Голоба, он не смог оптимально использовать свои когнитивные способности.

Здесь пригодится еще один термин: безумство (folly). «Многое, что кажется глупостью [Dummheit], на самом деле безумство [Narrheit]», — утверждал Фридрих Шлегель в 1797 году [029]. Проблема заключается в том, что понятие безумства замутнено долгой историей его проявления. Многочисленные fools Шекспира — от Мальволио в «Двенадцатой ночи» до Шута в «Короле Лире» — часто предполагают, что безумство на самом деле означает способность говорить правду. Когда Эразм писал «Похвалу глупости» («In Praise of Folly»), он, как мы увидим далее, не одобрял умных профессоров, которые терпят интеллектуальные и финансовые неудачи, торгуя на фондовом рынке.

Мы могли бы также использовать выражение «недомыслие». Паулос проявил недомыслие в том смысле, в котором его определил канадский психолог Кит Станович: «Недомыслие — это специфическая для конкретной области неспособность действовать осмотрительно, например, из-за плохой оценки риска» [030]. Возможно, действия Паулоса стоило бы рассматривать так: потеря огромных сумм денег в результате всё более необдуманных ставок на фондовом рынке кажется чем-то совершенно иным, а не недостатком когнитивных способностей, тупостью или неразумием. Неспособность оптимально использовать свои когнитивные способности — это не то же самое, что наличие слабых.

Однако ни то ни другое — не то же самое, что глупость, особенно если мы следуем за Голобом, который определяет ее следующим образом:

Индивид или группа А глупы по отношению к цели G и понятию C, если (i) использование А понятия C в стремлении к G самоограничивающее и (ii) причина использования понятия C заключается в том, что концептуальный арсенал А либо не включает в себя несамоограничивающее понятие, способное играть ту же объяснительную роль, либо такое понятие присутствует в этом перечне, но А имеет к нему лишь ограниченный когнитивный доступ [031].

Чтобы пояснить свою точку зрения, Голоб приводит в пример генерала Хейга, командовавшего британскими войсками на Западном фронте с декабря 1915 года до конца Первой мировой войны. Хейг был человеком, воплощавшим поговорку, что британские войска — это львы, которыми командуют ослы (якобы глупые животные). Сэр Иэн Гамильтон, руководитель Галлиполийской кампании, предполагал, что Хейг рассматривал Западный фронт как «мобильные операции на стоянке», то есть что он считал пехоту стационарной кавалерией и что стратегию Верховного командования можно выстраивать соответствующим образом. Хейг не считал пехотные полки кавалерией в буквальном смысле. Скорее, обвинение заключается в том, что основная концептуальная основа, которую он использовал для осмысления происходящего, была заимствована из кавалерийской войны, на которой он обучался, — окопы анализировались на языке «мобильных операций», хотя и с оговоркой, мол, на самом деле ничего не двигается.

Для Голоба это образцовое проявление глупости. «Для Канта глупость — это болезнь определяющего суждения, неспособность перейти от общего к частному». Голоб же утверждает обратное: «Глупость — это скорее неспособность перейти от частного к общему и, как следствие, неспособность развить необходимые понятия» (курсив автора) [032]. В этом смысле миллион человек погибли из-за глупости Хейга.

Если Голоб прав в этом, то Паулос вне подозрений. Он проявил неразумие, а не глупость, занимаясь инвестициями. Его проблема с безрассудными инвестициями заключалась не в том, что он не развил необходимые концепции, как любой глупец, а в том, что он попался на удочку целого ряда предвзятостей подтверждения и других иллюзий. «То, что люди позволяют себя обманывать кладоискателям, алхимикам и устроителям лотерей, объясняется не их глупостью» [033]*, как говорил Иммануил Кант.

Конечно, такое детальное таксономическое уточнение не смогло бы облегчить тот жгучий стыд, который профессор и сейчас часто испытывает, думая о том, сколько он потерял, купив акции WorldCom. И один журналист так и спросил его, сколько же в самом деле он потерял. Паулос не признался. «Много, — был ответ. — Остановитесь на этой формулировке» [034].

И всё-таки стыд от того, что он оказался блестящим ученым, который допустил те же интеллектуальные неудачи, которые диагностировал у других, удалось отчасти компенсировать. Паулос сумел возместить потери, написав прибыльную книгу о том, как становятся жертвами мошенников в дотком-индустрии. Это раскрывает правду о глупости. Глупые люди отличаются от неразумных: первые способны учиться на своих глупых ошибках; вторые же — нет.

Смирительная рубашка общепринятого мышления

Не исключено, правда, что само наше обсуждение глупости также глупо. Оно не учитывает нормативный характер использования этого выражения. Хуже того, оно рискует полностью упустить из виду формы интеллекта, которые не вписываются в социальные нормы общества. Это не значит, что определение глупости, данное Голобом, в чем-то неправильно, но оно недостаточно для всестороннего описания того явления, которое, собственно, определяет. Оно не учитывает вероятность, что некоторые виды поведения, считающиеся глупыми, на самом деле разумны. Возможно, тест на IQ, который мы используем для отделения умных от глупых, и стигматизация некоторых групп людей (не только рас, но и тех, кто живет с различными нехватками, расстройствами и нарушениями) — сами по себе аспекты глупого похода и неспособности учесть различные способы быть разумным, проницательным, сообразительным или проявлять другие когнитивные качества.

Рассмотрим, например, случай Пита Уормби. В 2017 году, когда Питу было 34 года, ему диагностировали аутизм, а в 2024 году — синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Он посвятил себя улучшению положения других людей с аутизмом, которые гораздо чаще сталкиваются с депрессией, тревожностью и сокращенной продолжительностью жизни и, что важно, чаще оказываются безработными, чем люди без этого диагноза. В своих работах Уормби воспевает нейроразнообразие — неологизм, введенный в конце 1990-х годов австралийским социологом Джуди Сингер как зонтичный термин для описания таких состояний, как аутизм, дислексия и СДВГ. Цель Сингер заключалась в том, чтобы привлечь внимание к тому, что многие люди с атипичными формами нейронных связей также проявляют необычные навыки и способности. Ее цель была политической: она хотела сделать для людей с нейроотличиями то, что предыдущие движения сделали для других стигматизированных групп, или, как она выразилась в одном из интервью, «сделать для людей с неврологическими особенностями то, что феминизм и движение за права меньшинств сделали для своих групп» [035].

Безусловно, для человека вроде меня, который не относится к нейроотличным людям, чтение о странных, а то и просто глупых, практиках, распространенных в наших нейротипичных обществах, может быть одновременно и когнитивно дезориентирующим, и, возможно, освобождающим. Именно такие чувства я испытывал, читая книгу Пита Уормби «Нетипичный: мир, не созданный для аутичных людей, и что нам с этим делать» (2023). В ней он описывает себя похожим на Маугли из «Книги джунглей» Редьярда Киплинга, на человека, познающего обычаи странного чужого мира, при этом рядом с Уормби не было Балу или Багиры, которые могли бы его направлять. Постепенно, как пишет Уормби, он разобрался в законах нейротипичного мира, но они едва ли представлялись ему разумными. Действительно, одно из удовольствий от чтения его книги — впервые увидеть, насколько глупы многие нейротипичные практики. Он пишет:

Наш мозг работает настолько непохоже на то, как функционирует мозг нейротипичных людей, что порой меня совершенно поражает это несоответствие. Как вообще может быть, например, что намекать на что-то в странной пассивно-агрессивной форме — это стандартный метод, чтобы человек что-то для тебя сделал? Как вообще получается, что один из лучших способов поддерживать и укреплять дружбу — это постоянно спрашивать человека: „Как ты?“, не слушая по-настоящему ответ? Почему, в конце концов, уединение — пребывание наедине со своими мыслями — считается, среди прочего, согласно распространенному представлению, одним из признаков несчастья? С моей точки зрения — с точки зрения слегка раздраженного человека с аутизмом, — всё это выходит за рамки разумного [036].

Читая это, я попеременно смеялся и хмурился: смеялся над забавным анализом глупых социальных норм и хмурился от того, насколько правдиво это описание глупого, контрпродуктивного функционирования нейротипичного общества. Фраза «за рамками разумного» особенно уместна: возможно, то, что представляет собой гетеросексуальный нейротипичный мир, структурно неразумно, другими словами, основано на неосознанной глупости. Почему нейротипичные люди просто напрямую не говорят, что им нужно? Почему мы задаем бессмысленные вопросы? Почему нас так беспокоит уединение, что мы клеймим его? Выходит, мы глупые? Изображение Уормби искаженной перспективы кажется мне отчасти похожим на стихотворение Крейга Рейна «Марсианин отправляет открытку домой» (1979), в котором растерянный инопланетянин описывает странные человеческие обычаи: «Ночью, когда все цвета гаснут, они прячутся попарно / и читают о себе — в цвете, с закрытыми веками» [037]. То, что выглядит нормальным с одной точки зрения, в другой оптике может представать странным, необычным, очаровательным или, иногда, глупым.

Всё это относится к рассматриваемому нами определению глупости, поскольку то, что нейротипичная норма воспринимает как вполне разумное и логичное, с другой точки зрения выглядит совершенно нелепым. Если мы хотим определить глупость таким образом, чтобы это отражало не только необходимые и достаточные условия этого термина, но и то, как он используется в нормативном контексте, а иногда и для злоупотребления или стигматизации, нам необходимо признать: будет ли что-то считаться глупым или разумным, в значительной степени зависит от точки зрения человека. Нейроотличному человеку, например, с диагнозом «замедленная обработка слуховой информации», может потребоваться некоторое время, чтобы усвоить сказанное кем-то, но это не означает, что он тупой, недалекий или глупый. Человек с инвалидностью может обладать интеллектуальными способностями и умениями, о которых нейротипичные авторитетные лица в их ограниченных когнитивных возможностях едва ли мечтают. «У людей с аутизмом бывает, к примеру, феноменальная память на факты, они часто обладают высоким интеллектом, который не отражается в результатах вербальных тестов на IQ, и способны длительное время концентрироваться на задачах, использующих их природный дар обнаруживать ошибки в зрительных образах», — пишет редактор Wired Стив Силберман в статье «Нейроразнообразие меняет традиционное представление о человеческом мозге». «По меркам людей с аутизмом, „нормальный“ человеческий мозг легко отвлекается, чрезмерно социально ориентирован и страдает от дефицита внимания к деталям» [038].

Это не просто семантическая проблема, а практическая; она имеет последствия для процветания или деградации человеческого общества. Насколько же безрассудно со стороны традиционного общества допускать высокий уровень безработицы среди нейроотличных людей или маргинализировать их на рабочих местах, которые не позволяют использовать их потенциальные сверхспособности. «Одна из причин, — пишет Силберман, — в силу которых подавляющее большинство взрослых с аутизмом — это хронически безработные или частично занятые, которые вынуждены выполнять работу, создающую иллюзию деятельности, например, сбор брелоков в специализированных мастерских, заключается в том, что сотрудники отдела кадров неохотно нанимают работников, выглядящих, ведущих себя или общающихся непривычным для нейротипичных людей образом — скажем, используя клавиатуру и программы для преобразования текста в речь, а не болтая возле кулера».

Но такая неохота — неразумие, даже глупость. Силберман утверждает, что нейроотличные люди уже внесли огромный вклад в человеческое общество благодаря блестящим способностям, не свойственным нейротипичным людям. Рассмотрим, например, трех гениев с дислексией: Карвер Мид был отцом сверхбольших интегральных схем; Уильям Дрейер разработал один из первых секвенаторов белков; а Герман Холлерит, изобретатель машины для обработки и сортировки перфокарт, способствовавшей началу эпохи вычислительной техники, в детстве выпрыгнул из окна школы, чтобы пропустить урок правописания.

Силберман дает умный совет для тех, кому трудно понять ценность нейроотличного интеллекта. Примечательно, что он облекает его в компьютерную метафору. «Один из способов понять нейроразнообразие — помнить, что, если на ПК не установлена Windows, это не значит, что он сломан. Не все особенности нетипичных для человека операционных систем — ошибки». Следствие этого заключается в том, что различные формы интеллекта следует приветствовать (а различные формы глупости, соответственно, искоренять), при этом социальные нормы иногда могут быть бесполезными ограничениями. То, что один считает инвалидностью, требующей медицинской помощи, другой может воспринять как признак интеллекта. «Попытка сделать кого-то „нормальным“ не всегда оказывается лучшим способом улучшить его жизнь», — говорит Ари Неман, американский активист по защите прав людей с инвалидностью и соучредитель Сети самозащиты аутичных людей [039].

Это особенно глупо, если учесть, что некоторые нейроотличные люди (в частности, те, у кого так называемый высокофункциональный аутизм) не только лучше общаются с помощью компьютерных устройств, чем лицом к лицу, но и преуспевают в онлайн-среде и в работе, связанной с высокими технологиями, — зачастую даже в большей степени, чем их нейротипичные сверстники. Харви Блюм доказывал в новаторской статье «Нейроразнообразие: о неврологических основах гик-культуры» (1998), что нейротипичность — это лишь одна из форм организации мозговой деятельности, и, возможно, даже худшая. «В современных когнитивных исследованиях, — пишет Блюм, — распространено предположение, что человеческий мозг — самый сложный во всей известной Вселенной кусок вещества в два с половиной фунта весом. Из этого аргумента следует, что, поскольку в мозге происходит так много всего, случайные сбои неизбежны: отсюда аутизм и другие отклонения от неврологической нормы». Но это, по его словам, глупо. «Кто может сказать, какая форма организации мозговой деятельности окажется лучшей в любой конкретный момент?» Кибернетика и компьютерная культура, например, могут способствовать формированию своего рода аутистического образа мышления [040].

Однако традиционно работодатели отдавали предпочтение лишь одному типу личности. В США, по оценкам Стэнфордского проекта по вопросам разнообразия, в 2019 году 80 % людей с аутизмом были безработными или работали неполный рабочий день, что, казалось бы, абсурдно, поскольку многие из них обладают нераскрытым потенциалом. И действительно, этот потенциал всё чаще признают компании, которые меняют практику найма, чтобы учитывать потребности нейроотличных людей. Microsoft, например, с 2012 года целенаправленно работал с нейроотличными людьми, изменив ранее жесткий процесс собеседования. Многие из нормативных действий, требуемых на собеседовании — зрительный контакт, крепкое рукопожатие и умение «продать» себя, — могут вызывать трудности у людей с аутизмом. Как отмечала в 2019 году Гвен Моран в журнале Fortune, «люди с аутизмом, тревожными расстройствами и некоторыми другими когнитивными особенностями могут испытывать трудности, сталкиваясь с интенсивными процессами собеседований, которые длятся неделями и иногда включают четыре или пять интервью за один день» [041].

В ходе работы над книгой 2015 года «Нейроплемена: наследие аутизма и будущее нейроразнообразия» [042] Стив Силберман обнаружил, что некоторые работодатели меняют процессы найма, чтобы учитывать потребности нейроразнообразных кандидатов. Одна компания, по его словам, даже предлагала кандидатам собирать объекты из конструктора Lego вместо того, чтобы объяснять, какими хорошими сотрудниками они будут. Это могло не иметь отношения к доброте, но всегда было хорошим бизнесом: на рынке труда, где наблюдается дефицит кадров, компании прагматично ищут новые таланты. Или, как гласил заголовок статьи Гвен Моран в Forbes за 2019 год, «поскольку найти работников становится всё сложнее, Microsoft и Goldman Sachs надеются, что нейроразнообразные таланты станут этим недостающим звеном».

Возможно, как утверждает Силберман, существует параллель между биологическим разнообразием и нейроразнообразием: «В лесах и приливных лужах ценность биологического разнообразия заключается в устойчивости: способности противостоять меняющимся условиям и сопротивляться нападениям хищников. В мире, меняющемся быстрее, чем когда-либо, признание и развитие нейроразнообразия — лучший шанс цивилизации на процветание в неопределенном будущем» [043]. И со стороны человеческого общества было бы глупо упускать подобный шанс.

Но для того, чтобы быть открытым к этому, требуется немало размышлений, в том числе и о том, что мы считаем инвалидностью, а что — способностью, что есть милая причуда, а что — желательная черта, что есть неразумие, а что — мудрость, и, в конечном счете, что такое глупость, а что — разум. Запутывающее, но полезное предположение упомянутых нейроотличных писателей и мыслителей заключается в том, что границы между этими парами не обязательно проходят там, где их установило общество. Тесты на IQ и консервативные методы приема на работу могут прочертить границы глубже, но это сопряжено со значительными затратами. Возможно, на самом деле нет никакой линии, а есть лишь расплывчатая граница между глупостью и интеллектом, так же как в некоторых случаях может не быть обоснованного способа определить, форму чего представляет собой глупость — безумия или инвалидности. Безусловно, как мы увидим, глупость и неразумие в истории временами считались синонимами; в других же случаях глупость рассматривалась как равносильный инвалидности когнитивный недостаток, который посредством жестокой политики контроля размножения следует искоренить в человеческом обществе.

В парадоксе «Сорит» куча песка уменьшается на одну песчинку за раз. Когда она перестает быть кучей? Можно утверждать, что нет точного момента, когда изъятие одной песчинки из кучи песка превращает ее в нечто, отличное от кучи. Возможно, глупость — это аналогичное расплывчатое понятие, которое мы парадоксальным образом превращаем в точное, ложно навязывая ей строгие характеристики. Например, мы используем тесты на IQ, чтобы четко и, возможно, глупо разграничивать умных и неумных; не нанимая людей с дислексией, кадровые агентства отделяют тех, кого они считают умными и пригодными для работы, от остальных. Оба способа навязывают расплывчатому понятию резко нормативный характер, который может иметь и, как мы увидим позже, действительно имеет катастрофические последствия для процветания человечества. Обе эти практики, безусловно, были разработаны для того, чтобы помочь обществу функционировать лучше, но на самом деле могут лишь способствовать его стагнации или, по крайней мере, функционированию на субоптимальном уровне. Что ж, это и правда глупо.

2
Древняя глупость

Встреча со странной женщиной

Более двух тысячелетий назад импульсивный юноша по имени Херефонт отправился в авантюрное путешествие. Он проделал путь примерно в 250 миль от Афин до расщелины в Дельфах, до места, которое греки называли Омфалосом, или Пупом Мира. Херефонт хотел задать простой вопрос мудрому человеку, сидящему на треножнике над расщелиной, — этим человеком была женщина, которая, скорее всего, находилась под воздействием галлюциногенов, изменяющих сознание.

Сегодня Омфалос удобно расположен недалеко от дороги EO 48, но ее в 440 году до н. э. еще не было. Херефонту пришлось подниматься в предгорья, омываться святой водой из Кастальского источника, а затем, прибыв в Дельфы, пройти по Священной дороге, среди величественных статуй, росписей и храмов, созданных благодарными клиентами оракула. Среди этих сокровищ были 12-метровая колонна, увенчанная колоссальным сфинксом, храм, построенный афинянами в ознаменование победы в Марафонской битве, и золотой лев, стоящий на задних лапах, на 117 слитках белого золота.

Возможно, в конце Священной дороги Херефонт остановился перед храмом Аполлона, чтобы вникнуть в смысл назидательных изречений, высеченных на его стенах, а именно: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры». Затем он вошел внутрь. Скорее всего, в нос ему ударил запах жареного мяса от совершавшихся неподалеку жертвоприношений, а в ушах зазвенела болтовня паломников, пришедших туда в поисках ответов на важные вопросы, будет ли неурожай, окажется ли счастливым брак или получится ли выиграть битву. Были опубликованы гекзаметры с путаными и загадочными жреческими пророчествами, которые были плодом enthousiasma, божественного вдохновения, например, вот это, приведенное Павсанием:

В честь Амфиона и Зефа, когда тифореец на землю

Будет с мольбой возливать приношенья из меду.

Солнце когда согревает Тельца своей силою жара,

Вот когда берегись, да не будет в грядущем бедою

Город постигнут великой: исчезнут плоды, все погибнув,

Землю если возьмут и положат на Фока могилу [044]*.

Всё это кажется не особо полезным для государственных чиновников, стремящихся предотвратить бедствия и нехватку продовольствия.

Затем Херефонт прошел к adyton, внутреннему святилищу храма, где крестьянка, якобы избранная за безупречную жизнь (что бы это ни значило), в одиночестве сидела на треножнике над расщелиной, впитывая поднимающиеся оттуда испарения. Ее звали Пифия, хотя это, скорее всего, было официальным названием ее должности. Пост оракула в Дельфах занимало несколько женщин. Они были представительницами бога Аполлона, пророчицами или сивиллами. Были ли они вдохновлены божеством, находились ли в состоянии опьянения от изменяющих сознание газов — или и то и другое, — остается неясным.

Недавно геологи предположили, что пары´ из расщелины представляли собой галлюциногенные углеводороды, такие как этан или этилен. Древние источники утверждали, что пророческий транс жрицы вызывали пары от сжигаемых листьев священного лавра (возможно, то была конопля) или газ, выделяемый разлагающимся трупом змея Пифона, которого Аполлон убил и бросил в яму, хотя последнее кажется надуманным. Только идиоты верят, будто пары´ жареной змеи обладают галлюциногенными свойствами.

В любом случае Херефонт — вероятно, вспотевший после путешествия, ослепленный сокровищами и прочим великолепием, которое он только что увидел, полный благоговения перед святыней, куда он только что вошел, и, как можно предположить, начинающий слегка галлюцинировать, — задал вопрос о Сократе, который хранил в сердце с самых Афин: «Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее» [045]*.

Что бы вы ни думали об этом суждении, оно, безусловно, куда прямолинейнее, чем ее загадочные предупреждения о надвигающемся неурожае.

Затем, насколько нам известно, Херефонт вернулся в Афины, чтобы сообщить своему другу и наставнику благую весть, после чего навсегда исчезнуть из анналов истории. Сократ, однако, не обрадовался, узнав, что он наименее глупый из смертных, но был озадачен. Спустя время, в 399 году до н. э., когда примерно 500 афинских мужчин судили его по обвинению в нечестии и развращении афинской молодежи, он произнес: «Что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех?» [046]*

По крайней мере, именно такие слова Платон вкладывает в уста Сократа, говорящего неудачную речь в свою защиту. Сократ задает хороший вопрос: в конце концов, суд над ним состоялся в позднем бронзовом веке, задолго до появления шкалы интеллекта Стэнфорд–Бине или любого другого теста на IQ. На каком основании Аполлон или его пифийский рупор могли решать, кто из людей мудрее всех?

Сократ был озадачен по двум причинам: он верил, что оракул не может лгать, и знал о себе, что не мудр. Из последнего мы можем извлечь два парадокса: во-первых, только мудрые знают, что они не мудры, и, во-вторых, только глупые воображают, что они не глупы. Утверждение Сократа о знании, что он не мудр, основано на добродетели смирения и для последователей сократовской мудрости служит необходимым условием мудрости. Но это недостаточное условие: некоторые невежественные люди, особенно глупые, не обладают ею. «Смирение — это не особая привычка к самоуничижению, — писала ирландско-английская мыслительница Айрис Мердок, — скорее, подобно обладанию неслышным голосом, это бескорыстное уважение к реальности и одна из самых сложных и основных добродетелей» [047]. Это не та добродетель, которой следует хвастаться. Когда Дональд Трамп сказал репортеру: «Я думаю, что я гораздо смиреннее, чем вы можете представить» [048], — он продемонстрировал обратное. Если бы только он побольше читал Платона! Но ведь взращивание смирения, которое Сократ считает необходимым для преодоления собственной глупости, — это тяжелый труд; этим не хвастаются, хотя без него невозможно познать себя, а без познания себя никогда не станешь добродетельным.

Сократ поведал судьям, что, услышав рассказ о своей непревзойденной мудрости, он решил расспросить каждого из тех, кого мог найти, кто утверждал, что мудр, или казался таковым. Его целью было постичь истину о том, что такое мудрость и кто ею обладает. Действительно, диалоги Платона — единственное сохранившееся свидетельство того, как Сократ испытывал умы тех, кто считал себя мудрым и/или ошибочно полагал, что знает то, чего на самом деле не знает, как выяснялось после вопросов, заданных Сократом. Эти люди не просто невежественны, но и невежественны в отношении своего невежества, что, как мы увидим, одна из главных форм глупости.

Но кто же тогда мудр? Сократ в конце жизни нашел истину и рассказал о ней судьям. «А на самом деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость сто´ит немногого или вовсе ничего не сто´ит, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем для примера, всё равно как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не сто´ит его мудрость» [049]*.

Таким образом, каждый сократовский диалог или, по крайней мере, те, которые не отягощены метафизическими, космологическими или другими сомнительными воззрениями Платона (такими как безумная гипотеза в «Республике», что философы должны быть монархами и правителями любого разумно устроенного государства), представляет собой образец интеллектуальной терапии: в ней благодаря тщательному допросу Сократом человек, вначале считавший себя мудрым, осознаёт истину, что это не так. Переводчик Платона Бенджамин Джоуэтт хорошо это сформулировал:

Самоуничижение — первый шаг к знанию, даже самых обыденных вещей. Никто не знает, насколько невежественен, и никто не может достичь добродетели и мудрости, если хотя бы раз в жизни не был убежден в своей ошибке. Процесс возвышения души не сильно отличается от того, что религиозные писатели называют обращением, если мы заменим в осознании грех на чувство невежества [050].

Обращение происходит не из невежества в знание, а из неосознанного невежества в осознание собственного невежества, благодаря чему человек становится мудрее в отношении своей нехватки мудрости и, что наиболее важно, осознаёт масштабы своей глупости. Без этого духовного пути от невежества по отношению к своим недостаткам к их осознанию человек никогда не сможет вести праведную жизнь. Платон и Сократ, как и многие древнегреческие мыслители, считали, что праведная жизнь заключается в преодолении собственного невежества в отношении одних вещей и осознании того, что невежество в отношении других может быть непреодолимым. Знание об этом последнем виде невежества — признак мудрости. Дело не в том, что невежество само по себе есть зло, а скорее в том, что нежелание или неспособность преодолеть невежество — зло.

Таким образом, глупость — это не просто недостаток, а зло, возможно, даже величайшее из зол. Столетия спустя немецкий философ эпохи Просвещения Иммануил Кант утверждал, что можно быть одновременно и добрым, и глупым, во что, похоже, и сегодня многие верят; древнегреческие же философы придерживались иного мнения. Например, Аристотель в «Никомаховой этике», основанной на заметках его сына, сделанных примерно через 60 лет после смерти Сократа, писал: «Невозможно ни быть собственно добродетельным без рассудительности, ни быть рассудительным без нравственной добродетели» [051]*. Греческий термин eudaimonia, часто ошибочно переводимый словом «счастье», точно отражает это: для Аристотеля eudaimonia — надлежащая цель человеческой жизни, но, в отличие от счастья, это не субъективное состояние. Скорее, eudaimonia — это объективная черта человека, ведущего достойную жизнь, сочетание благополучия и процветания. Правда, такое благополучие может сопровождаться субъективным чувством счастья, возникающим от осознания человеком того, что он живет добродетельно, но это не существенно. Свиньи могут с удовольствием валяться в грязи, глупо предаваясь блаженству в своем неведении высших вещей. Глупость при этом — не добродетель. Это глупое блаженство, по словам Аристотеля, может даже быть частью их функции, благодаря которой они процветают. Свинья, которая не валялась бы глупо в грязи, не только упускала бы грязные радости, но и изменила бы своей функции процветающего валяльщика в грязи.

Для людей всё иначе. Счастливое валяние в грязи — не для нас. Было бы злом валяться в грязи, и не важно, в буквальном смысле или в метафорическом, как многообразные формы одурманивания, свойственные глупости нынешнего века: потребительство, низкосортные развлечения и хвастовство своим нелепым образом в социальных сетях. Можно быть счастливым и глупым, но не добродетельным и глупым. Джон Стюарт Милль, который на фотографиях выглядит совершеннейшим антиподом грязевых ванн, писал: «Лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньей, недовольным Сократом, чем довольным глупцом. И если у глупца или свиньи иное мнение, то это потому, что они могут смотреть на вопрос только со своей стороны, в отличие от тех, кто может сравнивать обе точки зрения» [052]*.

Различие между свиньей и человеком представляло проблему для Милля, поборника утилитаризма, который утверждает, что конечной целью человеческой жизни, ее summum bonum (высшим благом), должно быть наибольшее счастье для наибольшего числа людей, и в принципе не может возражать, если всё человечество будет счастливо, по-свински бултыхаясь в грязи. Но для Аристотеля или Сократа это не проблема: глупое валяние в грязи в неуместном самодовольстве — это предательство своего человеческого предназначения, а следовательно, зло. Глупость — зло, которое мы можем и должны преодолеть.

Но зачем вообще об этом беспокоиться? Кому хочется знать, что он глуп? Если неведение — блаженство, разве глупость, которая подразумевает неведение о собственном неведении, не блаженство в квадрате? Осознание своего свинского погружения в недостойные удовольствия — это хорошо, потому что, только зная о своей глупости, можно стать менее глупым. Но это парадоксально: если ты глуп, как перестать быть глупым? Разве сама глупость не препятствует осуществлению столь желанного изменения образа жизни? Запомните эту мысль.

Сократ стремился разозлить тех, кто преисполнен раздутых иллюзий относительно своей мудрости. И не только конкретных людей: Сократ, как он сказал судьям, обращался с людьми, словно с лошадью, «большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли» [053]*. Он видел себя человеком, «который, смешно сказать, приставлен к городу, как овод к лошади» [054]*, а Афины — вялым конем, ставшим не просто невежественным, но и глупым. Более того, его задачей было положить конец этому древнему царству глупости. Словно овод, он «целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает, — так говорил Сократ судьям и, соответственно, всему афинскому народу. — Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если вы мне поверите» [055]*. Решение судей признать его виновным продемонстрировало то, что Сократ, будучи мудрым, подозревал, а именно их глупость. Приговорив его к смертной казни, они проголосовали за то, чтобы продолжать действовать, не считаясь с его мудростью.

Подобно Джейд Гуди, Сократ гордо демонстрировал свое невежество. Незадолго до вынесения смертного приговора он сказал судьям: «Что же меня касается, о мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним: если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде, так и думаю, что не знаю» [056]*. Обратите внимание, что здесь Сократ не говорит, что ничего не знает. Вместо этого он говорит, что знает «недостаточно». Главное не в том, что он желает восславить невежество, а в том, что он хочет разоблачить тех, кто притворяется, будто знает то, чего на самом деле не знает. Враг знания, по мнению Сократа (и Платона), — не невежество. Не знать — не стыдно. Тот, кто не знает и осознаёт свое невежество, может что-то сделать с этим недостатком знаний, начать учиться, познавать мир и совершенствоваться.

Это может показаться разочаровывающим, особенно тем, кто ищет истину. В конце концов, стремление к мудрости и знанию в идеале должно приводить не только к осознанию потенциально пугающей степени собственного невежества и/или глупости. Но Сократ, во всей своей привлекательной скромности, понимал, что мудрость состоит не в обладании истиной, а в неустанном стремлении к ней. Это стремление — трудное и вряд ли успешное дело, подобное поиску черной кошки в темной комнате. Можно не поймать свою добычу, но само стремление к ней — средство, с помощью которого преодолевают невежество и ведут доблестную битву с демоном глупости. В некотором смысле эта битва — сократовская трактовка аксиом, начертанных на стенах храма Аполлона: не просто познай самого себя, но и познай свои недостатки, чтобы лучше их преодолеть. Другая максима, «Ничего сверх меры», тоже уместна: мы можем мечтать о поиске истины, но было бы излишним ожидать, что эту изменчивую добычу можно поймать. Впрочем, такое стремление кажется абсурдным: Сократ, если он мудр, был бы глупцом, преследуя то, что нельзя или, по крайней мере, вряд ли можно поймать. Но это не так: мудрость состоит прежде всего в том, чтобы избавиться от горделивой привязанности к невежеству или, что в меньшей степени представляется нравственным прегрешением, от невежества относительно того, насколько невежественен человек. Носить невежество как знак отличия более позорно, чем не знать о своем невежестве и, следовательно, быть неспособным носить такой знак.

Что для Сократа означает глупость? Два греческих термина здесь ключевые: agnoia и amathia. Agnoia означает «незнание», невежество, а amathia принимает несколько форм, но, по сути, означает «неспособность учиться». Хуже, чем amathia, то есть неспособность учиться, оказывается нежелание учиться. Это самая позорная из форм глупости, и именно ее Сократ хочет обличить.

Ободрительные слова для глупого мальчишки

Это раскрывается в знаменитом приписываемом Платону диалоге «Алкивиад I», в котором Сократ беседует с бывшим сердечным другом Алкивиадом. Это совершенно блистательный диалог, сталкивающий две противоположности: стареющего, некрасивого, мудрого отвергнутого друга и великолепного, амбициозного 19-летнего афинянина. Первый советует второму преодолеть самообман, который приводит многих самодовольных идиотов в политику, прежде чем они обретут необходимые навыки, смирение или проницательность.

Это важнейший текст для последующих мыслителей, изучающих глупость в частности и философию в целом. Для французского философа-постмодерниста Мишеля Фуко «Алкивиад I» стал основополагающим документом новой философии, в которой, следуя призыву Дельфийского оракула «Познай самого себя», мы учимся заботиться о себе. Для немецкого философа Фридриха Ницше он олицетворяет собой Сократа, этого «мистагога науки», как «одну из поворотных точек и осей так называемой всемирной истории» [057]*. Сократ соблазнил не только Алкивиада, но и всех нас на то, чтобы поддаться его личной глупости, а именно навязчивому стремлению к истине посредством рационального исследования.

Тем, кому трудно представить встречу этих двух во всем различных древних греков, может быть интересно обратиться к картине Франсуа-Андре Венсана «Алкивиад, которого учит Сократ» (1776) [058]. На ней Алкивиад в великолепном шлеме с перьями и откровенно неуместной розовой мантии, закрепленной на плече поверх столь же великолепного нагрудника из золота с патиной, слушает, как суровый старый мудрец в унылом одеянии пытается направить его на путь истинный. Видно, что нарциссичный щеголь Алкивиад глуп — и не только потому, что он, по глупости своей, не может или не хочет понять, что розовое сто´ит надевать на поле боя лишь тогда, когда хочешь стать мишенью для лучников.

Диалог оказывается настолько захватывающим не в последнюю очередь потому, что в нем представлены два приема, характерные для сократовского метода, каждый из которых можно рассматривать как форму перекрестного допроса. В результате собеседник учителя понимает, что не осознавал своего невежества и не знает казавшееся ему известным. Сократ называет себя акушеркой, поскольку рассматривает свою роль в этих диалогах как помощь собеседникам в развитии их разума. Первый прием, elenchus, — это способ достижения истины через последовательность вопросов и ответов, служащий для опровержения аргумента собеседника или подрыва его риторической позиции. В этом диалоге, например, Алкивиад утверждает: «Ведь справедливое и полезное, как я полагаю, — это не одно и то же: скольким людям, чинившим величайшую несправедливость, это принесло выгоду, в то время как другим, хоть и вершившим справедливые дела, по-моему, не повезло» [059]*. Здесь elenchus заключается в том, что Сократ ставит под сомнение утверждение, побуждая Алкивиада согласиться с другими утверждениями, противоречащими его первоначальному, и тем самым показывая, что исходный тезис ложен, а противоположное истинно.

Второй прием — сократовская ирония, которая заключается в притворном невежестве, призванном побудить собеседника к высказываниям, которые затем можно оспорить. Здесь ирония состоит в том, что Сократ притворяется невежественным, чтобы лучше разоблачить истинное невежество Алкивиада. Для Сократа это было насущной проблемой, поскольку он беспокоился, что Афины переполнены государственными деятелями, которые невежеством и нежеланием учиться пятнают золотой век его любимого полиса. Таким образом, в «Алкивиаде I» Платон устами Сократа критикует общепринятую политическую практику. Он пытается бороться с глупостью не одного лишь Алкивиада, а Афин в целом.

Этот древний диалог взывает к нам из глубины веков. Хотя Алкивиад и превосходил красотой Дональда Трампа или Бориса Джонсона, он так же, как и они в начале карьеры, готов был ринуться в политику, не обладая нужной компетентностью и, что еще хуже, будучи преисполненным самодовольства и гордыни, которые заставили его поверить, что ему не нужно преодолевать эти недостатки. «Алкивиад I» — это предупреждение о том, какие бедствия могут последовать, когда глупость, полная неоправданного самолюбия, жажды власти и гордыни, проникает в политику.

Претензии Сократа к сердечному другу, таким образом, удивительно актуальны для современной политики. Дело не только в том, что такие люди, как Джонсон или Трамп, невежественны в вопросах, необходимых для того, чтобы быть хорошими правителями, но и в том, что, не следуя наставлению Дельфийского оракула «