Читать бесплатно онлайн книгу  Призраки Вудстока

автор Эйрик Годвирдсон

Оглавление

Пролог

Оглушительно — вот какое слово вертелось в голове у Джона Симмонса.

Да, определенно — оглушительно. Именно такой была музыка, тяжелыми волнами несущаяся из салона автомобиля, к которому он направлялся. Именно таким был и цвет самого «Чарджера» — ярко-красный, пылающий, точно солнце на закате, перед тем, как упасть за горизонт — чистые кровь и огонь. Даже мысленно язык не поворачивался сказать — «как пожарный гидрант», хотя определенное сходство все-таки имелось.

Беда была в основном в том, что гидранту, даже новенькому, не полагалось сверкать таким ослепительным лаком, точно солнце из зависти вознамерилось расплавить корпус этого порождения сумасшедшей инженерной мысли, и гидранты никто не оснащает звериной мощью в семь литров, способной с легкостью убить тебя. Да и издеваться над машиной, придумывая шуточки, не хотелось — как бы там ни было, а тачка-то хороша.

Полуденные лучи горели серебряным расплавом — точно так же оглушительно, ослепительно-ярко — и растекались на хромовых обводах, в зеркалах; под черной крышей, наверное, сейчас самое малое, филиал ада: лето-то выдалось жаркое. Небо над Вудстокской ярмаркой искусств — для фестиваля выбрали редкостную дыру, надо заметить, место как есть деревня деревней, каких полным-полно в любом штате — напоминало выгоревшее по краям на солнце светло-синее покрывало вроде тех этнических тряпок, которыми торгуют вдоль дорог, и с него на землю лился раскаленный летний зной. Любая машина превращается в пекло, едва восходит солнце, а теперь, по июньской поре, рассветает очень рано — в часов пять-шесть утра. Сейчас же время близилось к полудню. Только вот, кажется, владельца красного «Чарджера» это все не смущало ни капли, и торчать в машине в середине дня не мешало вовсе: вон, дверца машины распахнута, и виднеется склоненная над растрепанной и помятой тетрадью светловолосая голова.

И все тот же огненный жаркий блик, многократно отраженный от приборной панели, сиял на отчищенной до зеркального блеска рыжей коже высоких сапог-нокона, умостившихся с вопиющей небрежностью на краю приборной панели. Как так надо умудриться закинуть ноги, Джон понятия не имел — но вынужден был признать: оно вполне возможно, и даже выглядит, черт побери, на какой-то варварский манер элегантно.

Музыка грохотала так, что, приблизившись к «Чарджеру» вплотную, Симмонс даже перестал слышать рев толпы и расстроенную гитару, хрипящую со сцены: какой-то лабух пытался выжать из дерьмового инструмента и не менее дерьмовых усилителей аккомпанемент для безыскусной баллады.

Кажется, хозяину «Чарджера» тоже не по вкусу это треньканье — только для чего выкручивать громкость так, что у соседних авто аж стекла подрагивают? Симмонс только подумал, что этак он до собеседника не докричится вовсе, но тут увлеченно постукивающий по исчерканному тетрадному листу карандаш замер, осененная светлыми вьющимися прядями голова поднялась — а рука, уронив тетрадку на колени, наконец потянулась крутнуть ручку громкости проигрывателя, примостившегося на соседнем сиденье. После этого звук наконец перестал вибрировать, обтекая почти физически ощутимыми волнами все вокруг, что имело неосторожность приблизиться — вот как Симмонса сейчас, да.

— А, это ты! Что-то нарыл или соскучился? — эта зараза даже ноги с приборки не сняла, только смерила Симмонса проницательным взглядом исподлобья и чуть усмехнулась. Джон лишь покачал головой в ответ, чуть нахмурившись:

— Ну и за каким чертом тащиться на музыкальный фестиваль, если все равно врубаешь тут свою музыку? Тебе не кажется это странным?

— Не кажется. Что я могу поделать, если группа, которую мне действительно хочется послушать сейчас, не приехала на это сборище? — картинный взмах тетрадью обозначил ту часть поля, где расположилась сцена, и дальше — многочисленные палатки, ларьки и прочее, прочее, прочее — ни дать, ни взять, варварский кочевой город. — Ну давай уже, выкладывай: в самом деле что-то нарыл, а? Или снова блуждаешь в трех соснах и не знаешь, на какой козе подъехать к тем скандальным щенкам, чтоб не спугнуть их?

— Слушай, Фей… — начал было Джон, потом выдохнул, и, заметив веселый взблеск в глазах напротив, осекся, махнул рукой и рассмеялся:

— Эва, ты язва. Я вообще не представляю, как умудряюсь выносить тебя столько времени, если честно.

— Спасибо на добром слове, — она качнула головой, и вместе с хромом зеркал нестерпимо-ярким серебром сверкнула и заблудившаяся в светлых локонах длинная серьга. — А по делу?

— А по делу — нарыл. И мне нужен твой профессиональный взгляд.

— Вот так бы сразу! — Эванджелин тоже расплылась в улыбке. — Знаешь, я тут тоже кое-чего надумала на досуге. Что, обсудим и сравним?

— Разумеется, — кивнул Джон, потом хмыкнул и все же спросил о том, о чем безуспешно гадал перед этим: — Только сперва раскрой тайну: тебе что, действительно нравится это… эта музыка, а вернее сказать, такой зверский грохот, точно сатана выехал прокатиться на ржавой бочке, запряженной воющими кошками?!

— Симмонс, ты редкостный зануда, — она тряхнула головой. — Разумеется, да: иначе зачем я бы включила проигрыватель?!

— А что это хоть было-то?

— «Black Sabbath», — сообщила Эванджелин невозмутимо.

Что ж, Симмонсу это название ровным счетом ничего не говорило: наверняка что-то остромодное и новенькое. Сам он слушал «Битлов» под настроение, да довольствовался тем, что поставляет одна из самых популярных радиостанций, и считал, что этого вполне довольно для досуга. И на этот чертов фестиваль ни за что бы не поехал, если бы не работа. А вот с Эванджелин все, кажется, обстояло ровно наоборот. Джон так и не понял — она приехала на фестиваль, чтоб работать, или решила поработать, увидев на фестивале подходящее, как она это называла, «поле»? Шеф по телефону уверял, что «эксперт в отпуске, но институт сообщил, что ее можно будет найти непосредственно на месте с очень большой вероятностью», сама же Фей при встрече заявила — я работаю, не путайтесь под руками. В конце концов Джон пришел к выводу, что для увлеченного исследователя, кажется, вообще нет различий между работой и остальной «обычной» жизнью. Пример Эванджелин Фей этот вывод полностью и нагляднейше иллюстрировал, надо сказать.

— Ладно, идем, взглянем, что там у тебя. А после тоже кой-чем поделюсь. Есть некие соображения, — Эва наконец перетекла во вполне человеческое положение, сняв ноги с приборки; клацнув «стоп» на магнитоле, она вынула из нее квадратик картриджа, сунула в лаково поблескивающую коробку с каким-то мрачным рисунком — женщина в черном среди красных ветвей и призрачно-белесых домов — и бросила в тень, под приборку: вряд ли яростное по нынешнему лету солнце штата Нью-Йорк на самом деле способно было расплавить магнитную ленту, но рисковать Эва, судя по всему, не собиралась.

Ковбойские сапоги ее взбили сухую пыль, когда она выбралась из авто; потом клацнула запираемая дверь «Чарджера», и «напарница» устремилась вперед: знай поспевай. Джон счел за благо не отставать.

Глава 1

С самого начала дело казалось Джону очень мутным, почти наверняка глухим — и при том невыносимо, невероятно скучным. Искать преступника в толпе разновозрастных меломанов и хиппи, когда у каждого совесть точно не так уж и чиста — это все равно, что пытаться понять, кто первым начал драку в студенческом кампусе в день выпуска, когда вчерашние школяры перепились до полного изумления все, как один.

Именно так думал Джон Симмонс, сжимая руль служебного «Форда», пока под колеса ложились мили раскаленной трассы — лето выдалось в этом году жарким, как никогда. Ехать было не так уж и далеко — что-то около ста миль, может, немногим больше, если придется дать крюк. При хорошем раскладе — не больше двух-трех часов, при плохом… ну, после полудня я там все равно буду, философски пожав плечами, заключил Джон. А уж раньше или позже… Трупу, что обнаружили сегодня утром на одном из деревьев в крохотном леске рядом с Уайт-Лейк, уже совершенно точно все равно. А затоптать все, что могло бы быть интересным, полицейские и зеваки успели в первые полчаса — поэтому Джон надеялся только на одно: что местным копам повезло успеть заснять все по свежим следам, и что они — не идиоты.

Кстати о копах. Стоит сперва завернуть в городишко, его наверняка будут ждать в участке. Про себя Симмонс слегка усмехнулся: и будут не в восторге от его появления. Местные полицейские федералов обычно не слишком-то жалуют, а Симмонс со своими корочками ФБР и на черном, далеко не новом служебном «Форде» выглядит со стороны наверняка как самый обыкновенный федерал: въедливый, скучный тип. И ради чего, скажите на милость, на одно-единственное убийство тащить сразу кого-то из Агентства? Будто с таким не в состоянии справиться местное отделение полиции…

Что же, доля истины в этом есть — и Симмонса никто не сдернул бы в последний рабочий день перед отпуском в командировку, если бы убийство отчетливо не попахивало… не попахивало, одним словом. Чем-то, в чем Симмонсу и предстояло разобраться.

Что же, дружище, ты эту работу выбрал сам — так чем же ты не доволен? — строго спросил себя Джон, устав злиться на жару, пыль и лениво плетшиеся перед ним пенсионерские минивэны, которые он смог обогнать только когда поворот оказался далеко за спиной, а вместе с ним и Нью-Йорк, и пригород, и начальство, будь оно неладно. Симмонс крутнул кучку радио, ловя что-нибудь… хоть что-нибудь, желательно — просто музыкальное, без новостей, трепотни считающих себя дико остроумными ведущих и прочей шелухи такого сорта. Подходящий канал нашелся быстро, в салон потекла легкая и бессмысленная музыка — бодрая, это главное. С нею дорога казалась чуть легче — и чувствуя, как постепенно отступает утреннее раздражение, Симмонс чуть вдавил педаль газа, прибавляя скорость: размеренная дорога всегда казалась ему имеющей свое очарование, и против самой поездки он уж точно не был, что бы ей не предшествовало. И что бы не последовало после.

День, прямо скажем, не задался с самого утра, что и служило причиной скверного настроения Джона. Как, скажите на милость, может быть удачным день, начавшийся раньше положенного на добрый час, при том не по твоей воле? Особенно если его начинает звонок от начальства, сообщающего: извини, Джон, но в отпуск ты пойдешь попозже, а вовсе не с завтрашнего дня, как рассчитывал. Нет, конечно, начальник отдела, старикан Терренс, так не сказал — но Джон понял это сам, когда тот заговорил о командировке.

— Да, еще, Симмонс… Мур, твой напарник, не сможет тебе составить компанию. Он, представь себе, угодил в больницу, сукин сын, — Терренс извиняющимся жестом развел руками, и Джон, поглядев на недовольную усатую физиономию шефа, понял: для него это тоже полная неожиданность.

— А что хоть случилось? — Джон огорченно присвистнул.

— Перелом лодыжки, кажется. Или вывих? — Терренс пошевелил седеющими усами и вздохнул. — В общем, ничего слишком серьезного, но ехать тебе придется без него. С племянниками в волейбол неудачно поиграл, чтоб его! Из больницы, я так понял, Мура уже отправили домой, сказали сидеть на заднице ровно и не скакать даже по дому дальше, чем до нужника, вот так!

— Надо хотя бы апельсинов завезти и помахать ручкой перед отъездом, — усмехнулся Симмонс.

— Да черт дери, я собирался вас двоих отправить! — раздраженно отозвался шеф. — Поискать тебе кого-то в пару? У нас все, как назло, заняты, но я бы мог…

— Нет-нет, — отказался Симмонс. — Если Мэтт не поедет, я лучше один смотаюсь. Кто-то другой только под руками путаться будет больше.

— Но-но! Поговори мне еще, — погрозил ему пальцем шеф. — «Путаться»! Кроме твоего напарника, у нас полно стоящих людей.

— Виноват, — Симмонс усмехнулся. — Скажу иначе — со мной дольше трех часов работать нормально может только Мэтт Мур и еще Том Смит, но Тома, вы же помните, перевели в другой отдел, а значит, и выбора особенно нет.

— Развел я тут у нас вольницу, — проворчал Терренс. — Дело на столе, остальное на месте узнаешь у полиции: они там уже с рассвета землю носом роют. Давай, машину я под тебя уже забил, так что собирай барахло и выезжай сразу. Ты же сейчас все еще не на колесах, я верно помню?

— Так точно, — кисло отозвался Джон: его «Шеви» в самом деле уже почти неделю куковал в сервисе, и приходилось довольствоваться служебной тачкой. — Один вопрос, шеф — по вашему мнению, насколько я там застряну?

— Неделя-две. Чертов фестиваль закончится двадцать третьего, сегодня у нас… так, ага, двенадцатое июня. Так что времени немного — пока не разъехались все те, кто уже притащился в Уайт-Лейк и тот городок, Бетел. И да, Симмонс, я по твоей физиономии вижу — у тебя не один вопрос, далеко. Спрашивай.

— Что я должен искать, шеф? Ну, кроме причин убийства и того, кто совершил его, само собой. Наркокартель, террористов или…?

Терренс проделал сложное мимическое упражнение, подвигав бровями, нахмурившись и похмыкав в усы, а после скроив неприязненную физиономию, и в конце концов изобразил раскрытыми ладонями машущие птичьи крылья. Симмонс только тоскливо выругался.

Впрочем, когда Джон прочел внимательно все, что нашлось в подшивке дела и просмотрел скверного качества фотографии, он пришел к выводу, что старикан попросту перестраховывается. Убийство выглядело странным, но с равной долей могло означать все, что угодно: от разборок наркоторговцев, в самом деле, до психопата-одиночки или кучки сектантов. Вот последнее было намного интереснее — но, если вдуматься, с шансами все дело пустышка. Только расследовать ее придется все равно — работа всегда работа. Какая есть — их задача копать все, что покажется хоть каплю подозрительным: если уж Терренсу, а может статься, кому-то повыше, чем старый шеф, приспичило поискать именно тут «Детей Вороньего Короля», эту уже который год безуспешно отлавливаемую то ли террористическую, то ли эзотерическую банду, Симмонс будет искать. Даже точно понимая, что копает в пустоту. В конце концов — отсутствие результата тоже результат, разве нет? Любимая поговорка Терренса, между прочим!

Джон, собрав вещи — было бы что собирать, в самом деле, сумка для быстрого выезда на пару дней у него всегда болталась в шкафу — первым делом завернул в сервис. Существовала призрачная надежда, что лентяи-механики успели починить его машину, но с самого начала Симмонс особенно на это не надеялся. Что же, правильно делал, что не надеялся: парни в промасленных комбезах через слово мялись и отводили глаза, из чего Симмонс заключил, что те попросту покрывают загулявшего коллегу, приставленного чинить его машину, вот и все. Поругавшись в сервисе с бездельничающими механиками («да ждем запчасти, ну правда, босс, ну не сердись, послезавтра будет все готово! — Послезавтра я буду в командировке, парни, и раз вы не успеваете, то можете не торопиться — но делайте все на совесть. Собственно, я предупредить и заехал. Машину заберу, как вернусь — и только попробуйте не сделать за эту неделю!») и напоследок похлопав приглушенно-зеленое крыло своего не первой свежести «Шеви», завернул к Мэтту в гости с обещанной издевательской сеткой апельсинов: это была их давняя шутка, над которой посмеялась и жена Мура, Лили. Видимо, она прекрасно знала о тех детских приключениях Мэтью, которые эту шутку и породили.

Напарник же, не смотря на позу — он небрежно развалился в любимом кресле — очевидно изводился: мол, превратился, по его собственному выражению, «в бесполезную недвижимость». На скуластом носатом лице Мура так и была написана смесь досады и смущения: пустяковая травма, приковавшая его на несколько дней к дому, казалась Мэтту чем-то постыдным. Особенно после рассказа Джона о новом деле: Мур, выслушав новости утра, немедля заверил — не сегодня, так завтра, но он потихоньку переползет в офис, разбирать бумаги и «висеть на телефоне»:

— Раз я не могу поехать с тобой, значит, буду работать с тем, что можно накопать, не бегая по полям. Ведь тебе пригодится такая помощь, верно?

— Еще бы! Но только, скажи на милость, как ты думаешь добираться до работы со своей ногой, точнее сказать — без нее? — усмехнулся Джон.

Напарник, покачав загипсованной левой, только хмыкнул:

— Лилиан отвезет, я надеюсь.

Супруга Мэтта только закатила глаза:

— Вы оба когда-нибудь совсем со своей работой сбрендите! Даже больничный не можешь отсидеть, как нормальные люди!

— Лили, не начинай, — Мэтт рассмеялся. — Ты знала, с кем связываешься, разве нет?

Лилиан Мур покачала головой: темное тяжелое каре мазнуло по скулам идеально уложенными кончиками. Лили хотела выглядеть серьезной и недовольной, но своего мужа она знала слишком хорошо, и понимала: сейчас нет смысла с ним спорить. Джон, хмыкнув, только заметил:

— Лили, если хочешь знать, у меня вообще завтра должен был начаться отпуск, и ничего — как видишь, еду.

— Вот я о чем и говорю, — ворчливо отозвалась Лилиан. — Вашему шефу явно не жмет излишек совести.

— Он староват для таких сентиментальных мелочей, как совесть, — фыркнул Джон, и на том двинулся в путь. Впрочем, отказываться от коробки домашнего печенья и пары сэндвичей, что всунула ему в руки Лилиан, не стал — а когда Мэтт метко бросил в него апельсином, поймал тот и тоже сунул в карман светлого летнего плаща, скроив зверскую физиономию: черт его знает, когда в самом деле доведется нормально поесть? Кофе — скверный, но горячий — найдется и в придорожной забегаловке, а вот насколько безопасно есть тамошние сэндвичи, вопрос открытый.

Дорога могла бы навевать скуку — но Симмонс любил размеренные поездки без спешки, ведь за рулем всегда неплохо думалось, особенно если никто не бубнит под ухо. Умением не бубнить под руку — или бубнить только по делу — в полной мере обладал его напарник, за что Джон особенно ценил Мура. Что же, в одиночку тоже можно было неплохо поразмышлять над будущим делом — только вот почему-то в этот раз думалось не слишком успешно, и Симмонс в основном таращился на снулый по жаре пригород, трассу, мелкие городки, трейлерные стоянки — и серую асфальтовую ленту впереди.

Мили текли под колеса. Музыка текла безостановочной рекой из приемника, мешаясь с сигаретным дымом — опустив стекло до упора, Джон неторопливо закурил, компенсируя утренний сумбур. Вторую сигарету он прикурил еще через час пути, катая в странно пустой голове мысль — черт возьми, почему Терренс сунул на это дело именно меня? Мысль была бестолковой — но подспудно Симмонс догадывался, что шеф ответит, если он наберется наглости спросить. А что, кстати, может, и спросить при случае? Хм, стоит попробовать. Меж тем однообразный пейзаж за окнами машины плыл себе дальше. Беленькие домики, яркие или, наоборот, облезлые крыши, заправки, забегаловки… остановки на трассе, где удобно было сжевать один из сэндвичей Лили, запивая его содовой из бутылки: успел заскочить в магазинчик на выезде из города. Содовую можно и на той же заправке было бы купить, конечно — но Джону нравилась его собственная предусмотрительность. При этом он предпочел не вспоминать, что так толком и не позавтракал после шефова звонка поутру: выцедил кофе, и то хорошо. Зато Лилиан Мур щедро намазала ломти хлеба арахисовым маслом и не поскупилась на запеченную индейку: такой сэндвич с легкостью заменит целый обед. В жару, впрочем, есть хотелось не слишком — и потому печенье он не тронул. Полдень был в разгаре — и до места оставалось совсем немного, даже остановка была в большей мере продиктована желанием проверить, как там с водой в радиаторе «Форда» — не хотелось бы, чтоб по такой жаре двигатель вскипел: Джон помнил, что именно на этой машине была одно время такая беда. Что ж, в этот раз вроде бы все обошлось, по счастью.

Небо над трассой, обжигающе-синее, было лишено хотя бы намека на облачко — и с него на землю лился огненный летний жар, не хуже, чем в каком-нибудь Техасе, пожалуй. Свежее стало только в тот недолгий отрезок дороги, когда трасса шла почти параллельно с рекой. Как раз перед этим какой-то увешанный феньками парень в цветастой рубашке попытался поголосовать на дороге: это было за поворотом от Даттонвила. Что ж, Джон его проигнорировал, разумеется. Зато отметил: вот явно еще один будущий посетитель фестиваля. И их там таких будет — тысячи. Усмехнулся — то-то и без убийства местной полиции предстоит веселая неделька, пожалуй.

И тут Симмонс не ошибся — участок в Бетеле встретил его хмурыми лицами трех полицейских и облаком сигаретного дыма, уже подвыдохшимся, но ощутимым все равно. Сквозь него прорезался свежий аромат кофе — его Симмонсу незамедлительно предложили.

— Мы ждали вас немного раньше, сэр, — старший из полицейских, с виду примерно ровесник самого Симмонса, представившийся сержантом Дэвисом, потер усталую физиономию ладонями, однако покосился на гостя опасливо и постарался принять более подтянутый вид. Удалось не очень: покрасневшие от дыма глаза и влажное пятно пота на рубашке между лопатками выдавали истинное положение вещей: шеф участка за сегодня успел миллион раз проклясть выбранную работу, наверняка. — Желаете кофе, или сразу к делу?

— Кофе, пожалуй, — Симмонс обменялся вполне дружелюбными рукопожатиями с двумя другими офицерами, Фостером и Келли, отметив, однако, довольно настороженные взгляды обоих. Скрывать свою должность, как делают некоторые люди Агентства, представляясь полицейскими из управления покрупнее, он не посчитал нужным: может, они как раз кого-то из ФБР и ждали уже? Да и вообще Джон такие фокусы не считал полезными в работе — и так доверие местных полицейских к людям вроде него оставляет местами желать лучшего.

— Могу я полюбопытствовать, — Джон, получив кружку дымящегося черного кофе, уселся на предложенный стул. — Чем обязан таким загадочным взглядам?

Келли явственно смутилась — единственную даму-полицейского в отделе звали Кэтрин, ей было лет двадцать пять, и, возможно, академию она закончила не так давно. Позже Симмонс узнает, что Келли в отделении под началом Дэвиса работает уже третий год, а вот Фостер прибыл из Смолвуда: там он обычно гонял деревенских мальчишек из чужих садов да принимал жалобы на то, чья собака попортила брюки почтальону, и все. Если бы не фестиваль, этим все трое и занимались бы дальше — ведь работа в Бетеле тоже не отличалась сложностью до этого лета наверняка. Симмонс успел поглядеть в справочнике: городок насчитывал едва ли три тысячи населения, какие уж тут громкие дела. И наверняка перед грядущим фестивалем все трое копов готовились, ожидая, самое большое, пьяных драк — но не дела, требующего участия федералов. Разумеется, их никто не предупреждал о трупах в лесу! Да и Симмонс — бедствие для этих троих немногим более приятное, чем тот случайный труп: интересно, они скажут ему, что ожидали увидеть угрюмого мордоворота в глухой черной куртке и темных очках, или нет? Его собственные темные очки остались в машине, а для куртки, умостившейся на самом дне дорожной сумки, сейчас невыносимо жарко. Да и физиономия у него не самая подходящая, чтобы разыгрывать из себя подобный типаж — Мэтью, шутник, в таких случаях всегда утверждал, что слишком явственная печать интеллекта будет мешать.

— Мы ожидали вас чуть раньше, говорю же, — нашелся сержант Дэвис. — Что-то случилось на дороге? Спокойно ли добрались?

Гляди-ка, не сказали. Пока, во всяком случае.

— О нет, дорога в порядке, и я тоже. Ничего дополнительно не случилось — просто выбрал трассу чуть поспокойнее, хотя и подлиннее — хотелось дать себе немного времени уложить все то, чем меня озадачили с утра, — Джон непринужденно взмахнул уже ополовиненной кружкой. — Если уж начистоту — не случился еще и мой отпуск: он должен был начаться завтра.

Дэвис сочувственно вскинул брови — лицо у сержанта было выразительное, с круглыми карими глазами, мощным упрямым подбородком и полными, сердито поджатыми сейчас губами. Шеф местного управления был загорелым, чернявым и по сложению скорее грузным, хотя и не успевшим растерять форму окончательно, типом — в противовес самому Симмонсу, довольно сухощавому от природы, хоть и наделенному мощным крупным костяком. Впрочем, сержанту наверняка некоторая округлость его фигуры не мешала сдавать нормативы подготовки, судя по тому, как он двигался — проворно и плавно.

Сказав про неудавшийся отпуск, и поймав во взглядах остальных полицейских точно такое же простое человеческое понимание, Джон понял, что это упоминание сработало ему на руку: в нем начали видеть человека, а не жетон.

— У преступников не бывает выходных, — пошутил Фостер. — А жаль!

— Увы, увы, — поцокал Джон. — Что ж, полагаю, самое время перейти к сути дела.

Дэвис сперва сдержанно улыбнулся, разводя руками, потом кивнул, поймав вопросительный короткий взгляд гостя — я ознакомлюсь? Симмонс тут же подтянул поближе к себе документы, что лежали на столе ворохом, и принялся просматривать их: все это уже было в его собственной папке, конечно, но пометки Дэвиса его интересовали тоже. Да и фотографии более серьезного качества, чем те, что пришли по факсу, явно оказались не лишними. С них-то он начал, попутно сверяясь с описаниями на бумаге и пометками медиков.

Жертве было от двадцати шести до тридцати лет, это был мужчина, проще сказать, что черный, но Симмонс въедливо отметил про себя: нет, метис, черной расе принадлежал только один из родителей этого невезучего типа, и наверняка — мать, но это уже домыслы, а значит, не стоит придавать им особого значения… пока что, во всяком случае. «Наполовину черный, модные тряпки, модная стрижка… без документов при себе, зараза. Приезжий?» Точно, приезжий: личность пока не установлена, опрашиваем народ в стихийном кемпинге, подтвердил сержант. Что ж, Симмонс вернулся к документам и фотографиям.

Тело висело на дереве — но вовсе не удушение стало причиной смерти: покойника повесили за ноги. Может, он уже был мертв, когда его пристраивали на суку того злополучного дуба, как знать? Но если и мертв, то недавно — глубокие резаные раны причудливой формы, что тянулись по рукам, груди и бокам тела, обильно кровоточили еще довольно длительное время. И именно через них вся кровь из тела и вытекла, что подтверждали медицинские заключения. Как Дэвис утверждал, кровь впиталась в землю под деревом. Лицо носило следы побоев, но не настолько сильных, чтоб нельзя было заметить застывший в чертах ужас: жертву изрядно напугали перед смертью. Причиной смерти медики называли множественные ножевые ранения: обнаруживались следы ударов в область сердца и правое подреберье — кроме тех фигурных порезов, разумеется. Вот эти-то порезы — кроме рук и груди, еще и на спине, и даже на лбу жертвы, как выяснилось из дополнительных фотографий — и не понравились местным копам; они же и заставили Терренса сделать стойку охотничьего пса. Симмонс смотрел на них и понимал: да, определенно, убийство такого сорта сложно назвать рядовым. А что у Терренса, не смотря на его совершенно «кабинетный» нрав, мозги даже на старости лет варили вполне неплохо, Симмонс отрицать не стал бы. В конце концов, с начальником-дураком он не проработал бы добрых пятнадцать лет в одном отделе. В начале карьеры, помнится, раскусив идиотизм тогдашнего шефа, Джон живо настрочил рапорт об увольнении. Уволить его так и не уволили, а вот в отдел старины Терри он именно тогда и угодил: Симмонсу было в тот год столько же, сколько Кэт Келли.

Где-то в глубине участка зазвонил телефон, отвлекая Симмонса от бумаг. Фостер же вовсе вздрогнул, а Келли шепотом выругалась, запоздало поднеся руку ко рту: забыла, что вокруг не только давно знакомые коллеги. Сержант же проворно сцапал трубу и прорычал в нее:

— Полиция города Бетел, слушаю!

Что же, видимо, звонками в участок сегодня успели этих троих извести знатно, тут и понимать нечего.

Пару минут Дэвис обменивался энергичными короткими фразами с обретающимся на том конце провода собеседником, больше являя готовность выполнить поручения, чем давая какие бы то ни было ответы, а после отнял трубку от уха и кивнул Джону:

— Сэр, вас к телефону. Старший агент Уильям Терренс.

С легким удивлением пожав плечами, Джон выбрался из-за стола, гадая: что это еще шефу понадобилось? Да еще ровно тогда, когда угораздило о нем вспомнить! Взял трубку:

— Симмонс на связи.

— Симмонс, ты уже добрался, отлично. Значит, слушай сюда, — оживленно начал шеф. — Я тут навел справки, раз уж ты один едешь, решил тебе облегчить жизнь! Дельце-то с особенным антуражем, забывать не стоит — в общем, я созвонился с Университетом, с кафедрой антропологии — мне, знаешь ли, те значки на трупе не нравятся, если честно, я же говорил. Вуду-шмуду или что там они означают, с ходу не разберешь, и ну так вот, я подумал, а черта с два мы гадаем-то про эти значки, когда есть люди, их расшифровкой занимающиеся так же, как мы занимаемся поимкой преступников! Университет — точнее, антропологическая кафедра — обещали помочь. Расшифровка и все такое, смекаешь, а?

— Отлично, а в чем подвох? — Симмонс сразу заподозрил в бодром голосе шефа какую-то фальшивую нотку.

— Да как тебе сказать… подвоха, собственно нет — если таковым не считать то, что лучший специалист сейчас не на месте. Взял отпуск и умотал, — шеф, кажется, ожидал, что Симмонс сейчас начнет ворчать, но тот только буркнул «ну хоть кто-то может себе позволить отпуск» и громче добавил:

— Так и что дальше?

— Но умотал, ты не поверишь, не отдыхать, а работать — на тот самый чертов хиппанский фестиваль. Там будет много местных — а университетским того и надо, они ж коренных и исследуют — кого именно, красных или зеленых, я не справлялся, кажется, поровну тех и этих, что нам в особенности на руку. На месте поищешь эксперта, зовут — доктор Фей, понятно? И-Джей Фей[1], как понял?

— Принял, шеф. «И-Джей» — это как Эверетт Джеймс, что ли?

— Да, инициалы такие, точно. Черт его знает, как этого доктора на самом деле зовут, но фамилия, запомни, Фей — а это тебе не Смит или Джонсон, так что быстро найдешь! Отбой, Симмонс!

— Отбой, шеф, — отозвался Джон. И про себя только проворчал — ну вот, еще и «эксперта» искать. Но раз шеф настаивает… хм. Что же такое витает рядом с этим, разумеется, не самым ординарным, но не выглядящим пока ничем, кроме чудовищного эпатажа преступника, делом, что все так суетятся? Этот вопрос Симмонса занимал, пожалуй, не меньше прочих. Опыт подсказывал — наверняка что-то такое есть, да. Вот в этом и придется копаться.

 E. J. Fay

Глава 2

Дерево, конечно, сейчас — когда солнце, пройдя по небу широкую дугу, миновало зенит и двенадцатое июня 1970го года перевалило за полдень — уже ничем не отличалось от своих собратьев-дубов: адское «украшение» с него уже сняли. Впрочем, остались полосатые ленты и «почетный караул» в синих рубашках и темных фуражках — полиция гоняла зевак и сплетников, а пуще всего журналистов: последних отсылали к сержанту Дэвису или вовсе куда подальше, отказываясь разговаривать. Впрочем, помешать пронырам с микрофонами и блокнотами охотиться за организаторами и гостями полицейские не могли, увы. Справедливости ради, организаторы тоже оказались довольно зубастыми ребятами — в особенности тот взъерошенный кудрявый тип по фамилии, кажется, Лэнг: энергичный мужик средних лет с вусмерть задерганным лицом и непрерывно пищащей и потрескивающей на поясе уоки-токи. Он так рявкнул на пристающих к нему газетчиков, что те живо убрались на другой конец поляны, искать девушку, что, по слухам, и обнаружила труп рано утром.

Девочке этой, можно сказать, не повезло — она же наверняка ехала за чудесным летним приключением, музыкой и свободой от родительского присмотра, а вовсе не для того, чтобы угодить в колонку новостей в качестве свидетеля убийства, всего лишь неудачно выбравшись из палатки и решив тихонечко отлить под кустиками именно у того злосчастного дерева.

«Кровь еще капала, когда я его увидела. Да, точно. Его все здесь назвали Буги-Вуги, а имени я не знаю, правда. Ну честно! Да не было у него никаких врагов! Ну, то есть я не знаю. Нет, больше ничего не знаю про него вообще. Он вроде бы и не ругался никогда ни с кем, ходил, смеялся постоянно, таскал с собой катушечный магнитофон, тяжелый такой… травку курил со всеми, анекдоты рассказывал и… ой, про травку я, наверное, зря, да…?» — примерно это конопатая девчушка за сегодня повторила, наверное, раз тридцать, не меньше. С ума сойти от одного этого можно… но, с другой стороны, как знать — может, этой растрепанной курносой рыжуле с браслетами до локтей на обеих руках льстит такое внимание?

Именно мыслями о том, что может чувствовать человек, которого раз за разом осаждают с одним и тем же вопросом — «расскажите еще раз, что вы видели и помните» — и была занята голова Эванджелин в этот момент. За неимением возможности заняться чем-то более стоящим, она глазела по сторонам и гадала — как скоро девчонка, угодившая сейчас в лапы копов, взвоет? Обычно сама Эва всегда находилась по другую сторону этой сцены: она спрашивала. По сотне раз одно и то же, правда, у разных совершенно людей — или не только людей, как посмотреть. Ее задачей было добывать информацию из памяти у кого угодно даже там, где казалось, что все прочно и давно забыто — но ни к полиции, ни к журналистике ее работа не относилась. А значит, спрашивать в лоб, как это делают и те, и другие, она не могла. Да и не любила — обычно все самое ценное находилось только окольными путями, и там, где не ждешь даже: ясное дело, к журналистам и копам она сейчас не питала никакой приязни. Они ей мешали.

Уже одни только шныряющие газетчики ей казались вполне заметной — и досадной! — помехой работе (именно чтобы с этой братией не пересекаться, Эванджелин и приехала раньше!), а уж когда дело доходит до тех, кто посерьезнее, вроде как раз людей в форме (а еще хуже, когда без нее — но с увесистым значком, черт дери!), так и вовсе можно махнуть рукой на спокойную жизнь. И работу, да — если кого Эва Фей, антрополог и исследователь, и понимала сейчас как никого другого, то это того кудрявого типа с замашками одновременно модного ведущего и вожака, тьфу, лидера скаутского выводка: его фамилия была Лэнг. И именно он, когда Эванджелин попалась ему под руку, помнится, рявкнул с ходу — если вы хотите мне что-то продать или у вас какое-то деловое предложение, вам стоило прийти хотя бы неделю назад! Я не собираюсь ни продавать, ни покупать — ответила она. И помахала перед носом университетскими документами: мне нужно только одно, чтобы ваши люди отцепились от меня с требованием убрать машину. Я здесь с научной целью, знаете ли. Что же, после короткого препирательства Эва добилась своего: машина осталась там, где Фей ее поставила, а волонтеры, менеджеры и строители, а также прочий организаторский люд якобы перестали замечать ярко-красный «Чарджер» в одном ряду с небрежно воткнутыми на краю фестивальной поляны тачками тех, кто весь этот бедлам пытался привести в вид стройного и отлаженного события.

Да, определенно — Лэнг и его товарищи наверняка не в восторге. Ведь этот злосчастный Буги-Вуги, завершивший свою жизнь таким неприятным образом, мог стать причиной срыва всего фестиваля. А ведь, по слухам, фестиваль и без того переносили трижды: четвертый перенос «Вудстокская ярмарка музыки и искусств» явно не переживет. Фестиваль планировали провести еще в прошлом году! Но нет, города и муниципалитеты один за другим отказывали в месте, а люди выходили с плакатами, требуя «отмены этого непотребства» так же бурно, как их идейные противники требовали самого фестиваля, поскорее и уже хоть где-нибудь. Сколько тянулась бы эта шарманка, неведомо — если бы организаторы не нашли храброго фермера с его фермой близ Каунеонги: по привычке Эва называла местное озеро старым его поименованием. Ведь, в конце концов, все те, с кем она общалась в своих экспедициях, то есть утэвво и индейское население, говорило именно так: называя реки и озера теми именами, что они носили еще до прибытия в эти земли белых людей.

Что ж, на злополучное дерево Эванджелин тоже сходила посмотреть — когда зевак еще было мало, в самом начале дня. На тело взглянуть не получилось, а жаль — и не то что бы Фей вело какое-то нездоровое любопытство, нет. Скорее ей не понравились слухи про то, что парня прирезал кто-то из коренных — с равной частотой предполагали и индейскую, и утэввскую руку. А вот это ей уже было не все равно: обострения неприязни на национальной почве ей сейчас только под руку и не хватало, в самом деле! Сделать-то она, конечно, ничего не сможет — но лучше в таком случае хотя бы владеть информацией. Она постаралась не лезть в глаза копам тогда, и сейчас досадовала, что с рыжей девчонкой толком так и не поговорила, довольствуясь тем, что услышала в толпе. Да, девчонка — такой себе источник информации, но другого-то нет. Пропитанная кровью черная жирная земля и сухая надломленная ветка со следами веревки точно ничего толком не расскажут — даже полиции. Эва зябко дернула плечами, хотя дневная жара все еще не спала: в ржавом, стылом выдохе прошедшей рядом смерти нет ничего таинственного и будоражащего — только тоска и холод, больше ничего. Даже пройдя мимо того дерева, Эванджелин ощутила этот выдох. Дело было грязное, мутное — и ей оставалось только держать ушки на макушке, следя, куда все зайдет.

Ладно, черт с ним: с горем пополам, но минимальное от нужного я уже наскребла — успокаивая себя, повторяла мысленно Фей. А если не будешь пытаться играть в Пинкертона, так сделаешь еще больше, напомнила она сама себе. Но тут же оборвала — так, а вот сейчас явно стоит все же повременить с расспросами, даже если хочешь поболтать с утэввскими девчонками о духах и о травяном чае, что заваривала их мама в начале каждой зимы на праздники. Да — не выждешь, так за какой-то новый сорт пинкертона ее сейчас и примут, как пить дать! И без того все не всегда шло… гладко. Не все из коренных довольны, что белые чужаки суют нос в их жизнь — не важно, приехал ты в составе большой экспедиции в поселение, или же сам по себе, один, ходишь и пристаешь с разговорами к городской молодежи.

Эва прикрыла глаза, вспоминая недавную стычку:

— Эй! Эй-эй, парни, ну что за дела! Я же просил не говорить ни с кем таким, а! — над головами собравшихся кто-то помахал рукой, потом, с вот этим недовольным восклицанием, принялся проталкиваться к беседующим — Эве и трем ее случайным собеседникам. С замешкавшимися на его пути незнакомцами молодчик не церемонился, и ему вслед сыпались недовольные возгласы. Впрочем, ему было плевать, кажется: это был молодой утэввский парень, наряженный в причудливое сочетание джинсов и национальной туники. — Я же просил! Вам что, в одно ухо влетает, в другое — вылетает?!

И он уставился на Эву и ее собеседников — компанию из трех утэввских меломанов, любезно составивших ей компанию на как попало раскиданных в тени под деревцами цветастых походных карематах. Точнее сказать, только на компанию — саму Фей он подчеркнуто проигнорировал.

— Энди, отвали, — лениво огрызнулся тот, кто назвался Айвори: широкоплечий крепыш в цветном пончо, принаряженный явно ради фестиваля. Неторопливо поднялся, потягиваясь, как кот. Девушка, что сейчас встала тоже рядом с ним — в простой городской одежде, спортивной блузе и светлых джинсах-клеш (она предложила называть ее Лин) — звонко хлопнула себя по лбу, обращаясь к подошедшему:

— Ты про журналистов говорил. Она не журналистка. Это раз. Два — кому плохо от того, что меня, допустим, спрашивают про сказки, которые мне в детстве рассказывала бабка? Про мамины серьги, про то, что я сама люблю из старых украшений, или про отцовские рассказы про рыбалку? Поболтать с человеком, которому не все равно — разве плохо?

— Ты ничуть не умнее своей сестры, Айли, — скривился Энди. — Болтовня не довела до добра наших отцов, болтовня — и то, что ей поверили! — стоила слишком многого нашим дедам и вообще всему народу, и она же не доведет ни до чего хорошего сейчас…!

— Слушай, перестань. Ну вот интересно человеку про сказки и то, как тетка моя плела бусы, а я в детстве смастерил себе первый лук — ты много видел вообще тех, кому не плевать на такие разговоры? Даже среди наших, своих, а? Я, если хочешь, вообще не вижу ничего плохого в таких беседах — наоборот, как это… остановись и посмотри, мир вокруг остается прекрасен, даже когда ты все бежишь куда-то вместе с повседневными заботами… мы разве на фестиваль не ради такого поехали? — попробовал урезонить Энди третий паренек, Айхи. Но Энди только еще сильнее взбеленился:

— Не плевать? Не плевать?! Ты серьезно думаешь, что кому-то интересны твои детские россказни не для того, чтобы потом это же и повернуть против тебя?!

Что ж, это уже было слишком, пожалуй.

— Эй, я вообще-то еще тут, может, обсудишь мою злокозненность со своими, когда я хотя бы уйду, а? — Эва тоже встала, встряхнувшись, и неодобрительно покосилась на скандалиста. Он живо подскочил к ней:

— А, спохватилась! А я ведь тебя знаю — это ты приезжала в том году в Лонгхилл!

— Ну я, и что? — Эва пожала плечами и внимательно взглянула на собеседника. На первый взгляд этот скандальный парень был едва ли не в полтора раза младше, чем сама Фей, которой он заступил сейчас дорогу. Да, по оливоковокожему лицу сложно было точно сказать, сколько этому патлатому типчику с выбеленными до снежного цвета прядями, мешающимися с и без того светлой пепельной гривой, лет — молодые утэвво выглядят слишком взрослыми с шестнадцати, а после расцвета юности моложавыми несообразно прожитым годам — почти до пятидесяти. Что ж, этому явно было чуть больше двадцати, судя по всему. Впрочем, после упоминания Лонгхилла Эванджелин могла бы сказать точно — юному скандалисту в потертых джинсах двадцать один. Она его, оказывается, вполне себе знала. Несложно запомнить — когда такой молодчик мелькает перед глазами уже не первый день, и видок у него запоминающийся, а справки навести не так уж и сложно: не все же против неторопливой беседы, как вот он. Даже среди его же соотечественников, других утэвво, Энди выделялся.

— Опять ты! Ты — женщина, которой слишком нравится совать нос в чужие дела, я это твердо уяснил, — разойдясь, Энди сцапал Фей за плечо, сминая куртку: явно намекал, что не рад ее видеть среди своих. Но при этом почему-то не давал просто развернуться и уйти, как Эва и собиралась. Что же, ясно — хочет скандала, вот и все. Сама Эванджелин ни скандала, ни выяснения отношений не жаждала, тем более в таком виде, но и молчать не собиралась:

— Ну сую, а тебе-то что, Энди? Если ты не в курсе, это называется «наука», — Эва неприязненно сняла его руку со своего плеча, как цеплястую ящерицу, и уставилась в скуластое узкое лицо — нахально и открыто, чем умела прекрасно доводить до белого каления почти кого угодно. Чуть прищурилась, и собеседник зашипел сквозь зубы: на него тоже подействовало, гляди-ка. Эва, чуть усмехнувшись, с нажимом уточнила, не отводя взгляда: — Ты не хочешь разговаривать, я к тебе и не лезу, какие-то еще проблемы?

— Проблемы? У нашего народа все проблемы — из-за таких, как ты: из-за белых. Но знаешь, что я скажу — не делай вид, что тебе не все равно, как мы живем, книжная крыса! — с ненавистью процедил парень.

— С мамкой своей так говорить будешь, мальчишка, — резко отозвалась Эванджелин. — Глядите-ка, какой нашелся… Руки! Руки убрал, я кому говорю, — когда утэввский парень снова попробовал схватить ее за отворот куртки, она резким взмахом оттолкнула его, и напоследок метко ткнула носком сапога в голень над лодыжкой — от неожиданности задира охнул, потом цветисто выругался, но от нее отступил на пару шагов.

Совсем рядом раздался взрыв хохота — это кучка таких же молодых ребят, среди которых явственно были заметна компания индейских парней и девчонок, кажется, обсуждала что-то свое, но выглядело сейчас все так, будто хохочут они над Энди, получившим щелчок по носу.

— Смотри, как бы проблемы не начались у тебя, — огрызнулся Энди, брезгливо обтерев правую ладонь о колено — ту, которой хватал исследовательницу за одежду.

— Угрожаешь? Ну-ну, — Эва только усмехнулась, широко и неприязненно. — Я запомню.

Скандальный утэввский парень снова выругался — на этот раз на своем родном языке, развесисто и длинно. Эва отозвалась — резко и коротко, и на том же языке. Утэввский по-настоящему она знала очень слабо, но послать к черту задиру могла: научили в одной из первых экспедиций. Да и что сказал этот засранец, понять было несложно: сперва завернул красивую старомодную тираду на тему «чтобы койоты и волки в пустоши глодали твои кости», а напоследок обозвал «потаскухой белых чужаков». Ну-ну, борец за чистоту своего народа, тоже мне — подумала Эва. Ее давно не трогали беспомощные ругательства скверно воспитанных юнцов, потому что все они одинаковы: и юнцы, и их ругательства. Такой сопляк может найтись в любой общине, в любом «этническом» городском квартале: утэвво, как и краснокожие, предпочитали селиться рядом со своими и жить компактно всегда, даже когда разделение районов и прочей городской структуры на «белые» и «цветные» официально было отменено. О, сколько взглядов, прожигающих то презрением, то ненавистью, то просто недоверием (последнее, впрочем, чаще) Эванджелин помнила! Если бы эти задиристые слова и взгляды хоть что-то значили, кожа «полевой» куртки ее вся была бы в пропалинах. Но куртке за добрый десяток лет исследовательских поездок ничего не сделалось, как и ее хозяйке, вот и весь сказ.

К тому же «зеленые» не все вели себя как этот Энди, на деле: вот те ребята, с которыми она беседовала до этого, и которые при появлении Энди постарались было затесаться подальше в толпу, были полной противоположностью. Рядом с Энди они чувствовали себя скорее неловко.

— Ну вы только это, не пишите там нигде, что мы все такие, ладно? — сумрачно уточнила насупившаяся Лин; черноволосая и светлоглазая, как ведьма, она качнула головой, и тонкие большие кольца серег рассыпали по ее лицу и шее золотые блики. Может, именно перед нею и рисовался этот Энди, как знать?

— Он… ну, я думаю, вы знаете, у всех есть такие — бегают, рассказывают, как мы, наш народ, в смысле, забыли лица своих предков, и что мы должны жить, как век назад, одеваться в шкуры и охотиться на бизонов. А сам, кстати, за новые джинсы и модную рубашку удавит, ей-ей! Рассказчик, — сплюнул под ноги Айвори: он был самым старшим из собеседников Эвы. — Плетет складно, вот ему и верят многие. Энди, к тому же, не один такой. Так что это… ну вы правда, не пишите про него, хорошо, миз[1]? Хотя бы в этот раз.

— Я знаю, кто такой Анденару Черная Стрела, он же Энди Ли, так что все нормально, — Эва хмыкнула. — Про таких, как он, пишут другие; а мне интересно только то, о чем мы и говорили — простая жизнь. Ну, если что-то вспомните, я не против поболтать еще, окей?

— Окей, — за всех отозвалась девушка в серьгах. — Только вот объясните, что такого интересного в том, кто из нас помнит какие сказки, ну? Сами-то сказки можно почитать в сборниках всяких, по-моему…

— Если хотите, я потом пришлю статью, — Эванджелин усмехнулась. — Только адрес общины оставьте, идет?

— Мы с тетей поговорим, и если что, оставим. Вы же не сегодня уедете? — старший парень чуть нахмурился, потом кивнул

— Не сегодня. И не завтра, — заверила Фей. — Я вообще-то на фестиваль приехала, как и вы.

— А, так вы просто попутно решили…? — Лин вдруг заулыбалась. — Ну конечно, а я-то уже думала… Энди, он, знаете, со своей подозрительностью кого хочешь сделает ривахаа… ой, как это правильно…? М-м-м, от каждой тени шарахающимся, вот!

— А ты с ним… — осторожно уточила было Фей, чуть вздернув светлую бровь, но девушка ее перебила:

— Упаси боже! Это моя сестра с ним встречалась — пока он ей не наскучил, — Лин скривилась, замахала руками, и Эва, не удержавшись, хохотнула. Потом добавила:

— Если будет настроение, или вспомните интересное что, вспомните и про меня. В общем, вот вам визитка, ага?

И она сунула в руки Айвори картонный прямоугольник. Парень, внимательно прочитав, что на нем написано, отдал его девушке. Лин убрала визитку в карман, улыбнулась — и, махнув рукой, попрощалась за всех. Компания молодых утэвво с этим отбыла; Эва вздохнула: никуда без приключений. Потом, конечно, рассмеялась, тряхнув головой — не смотря на выходку скандального «этноактивиста», день тот сложился вполне удачно. По крайней мере, ее расчет сработал — оказавшись вдалеке от ворчливых стариков и излишне серьезно все воспринимающих родителей, молодежь утэвво более свободно рассказывала все то, что они на самом деле помнят и знают, а не выдавливают из себя, как в младшей школе заученный урок: про те же сказки, плетеные пояса, обрядовые бусы и то, в каком возрасте они вообще поняли, для чего те нужны.

А значит, и статья, и будущая крупная работа сложатся: еще несколько дней сбора данных, потом можно выдохнуть, вместе со всеми «оторваться» на концерте, послав к черту университетское начальство, и работать над полученным уже после отпуска. Осенью будет статья, а там и конференция, после… хм, после будет еще до чертиков работы, но сейчас про нее можно не думать: сейчас все идет, как нужно!

Шло. До утра следующего дня.

До того утра, в которое один идиот по имени Буги-Вуги доплясался до перекошенной физиономии, кровавой лужи под одиноким крупным дубом на краю поляны и врезавшейся в лодыжки веревки. А пуще того — до ножа меж ребер. Кто его все-таки пришил, и правда?

***

— Ну и что получается? Кого ни спроси — у Буги не было врагов, просто-таки, черт его возьми, душа компании, а! — прибавив пару ругательств, Ник Дэвис шумно вздохнул. Вытер снова взмокший лоб и покачал головой.

— При нем был героин. Вот что меня больше всего интересует. Не было денег, но был пакет дорогостоящей «дури», — пробормотал, отвечая невпопад, Симмонс. — А на то, что якобы не было врагов, можете наплевать: так всегда говорят, все. Пока мы не выясним, как этого нашего приятеля Буги-Вуги звали по-настоящему, мы не узнаем и того, что за мутные связи его довели до такой судьбы, вот и все. Это-то, я надеюсь, вовсе не требует пояснения?

Дэвис засопел еще громче.

— Спросите у девчонки, этой… Сары Дин, не желает ли она, хм, провести пару ночей под нашим присмотром, — проигнорировав сопение сержанта, чуть громче добавил Симмонс.

— Это еще зачем? — сержант уставился на федерала, но тот сделал вид, что снова не видит недовольной физиономии копа.

— Ну мало ли, — Симмонс покосился на спутника. — Вдруг ее утомило внимание журналистов, а?

— Утечки информации не хотите, да? — догадался торопливо спешащий следом Рич Фостер. Сержант только крякнул: не подумал про это.

Симмонс же только коротко кивнул: Фостер верно сказал. Утечка, а может, и чего похуже. Не говорить же провинциальным копам, что гораздо больше, чем трепотни журналистов, он опасается того, что Сара Дин, обнаружившая тело, может знать больше — и за это поплатиться примерно тем же образом, что и Буги-Вуги за… за что уж там ему выпала такая доля. Впрочем, чтобы достроить все это в голове, у Ника Дэвиса и Рича Фостера ушло не так уж много времени: эти двое явно просто не имели соответсвенного опыта. Впрочем, откуда бы ему взяться: изощренные сложные убийства расследуют парни вроде Симмонса, а не деревенские копы. Наверняка все те убийства, что им выпадало вести, не были сложнее истории о поссорившихся собутыльниках или банальном грабеже, когда уже к вечеру того же дня делается ясно, кто убийца, и главное его успеть сцапать пораньше, вот и все.

Симмонс размашистой походкой шагал вперед, через поляну, не слишком заботясь, успевают за ним полицейские, или же нет: он заметил издалека командующего разгрузкой каких-то ящиков кудрявого патлатого парня с рацией в руке, и заключил: организатор, ага. Стоит и с ним переговорить. Кстати, и не один — вокруг еще крутились двое, один — щуплый пожилой мужчина в старомодных брюках, клетчатой рубашке и очках, второй — невысокий пышноволосый пузан в гавайке и безвкусно расшитых цветными нитками джинсах. Судя по увлеченному виду всех троих, к организации фестиваля отношение имел не только кудрявый, жестикулирующий зажатой в руке рацией.

— Если вы хотите мне что-то впарить, вам следовало связаться со мой хотя бы на неделю раньше, — начал быстрой скороговоркой кудрявый, когда его окликнули: сержант Дэвис его уже опрашивал, но говорить въедливому федералу про это не стал. Пусть, пусть его… Только вот фамилию главного организатора грядущей «музыкальной ярмарки» назвал — чтоб совсем нью-йоркца идиотом не выставлять.

— Мистер Лэнг, если вы не будете беседовать с голосами за спиной, вы поймете, что о продаже чего-то речи не идет, — хмыкнул, перебивая, Симмонс.

— Что? — кудрявый крутанулся на месте. — А, простите… хм. Мистер Дэвис, у вас остались вопросы? Я же вроде бы все, что знал, утром еще вашим людям под запись изложил!

Лицо его, удлиненное, довольно моложавое (едва ли типчику было больше тридцати с чем-то), при том весьма подвижное, выразительное и явно обеспокоенное, излучало подозрительную настороженность.

— Следователь из Нью-Йорка, — буркнул сержант. — Желает побеседовать еще раз.

— А. О, — Лэнг развел руками, рявкнул в рацию «отбой!» и вздохнул. — Что еще?

— Я из ФБР, мистер Лэнг, — Симмонс помахал удостоверением. — Все, что вы успели сообщить, ценно, но меня сейчас интересует кое-что другое: я должен найти на вашем будущем фестивале одного человека. И-Джей Фей, доктор философии, если я ничего не путаю. В любом случае — ученый, исследователь. Я думаю, вы…

— О нет-нет, мы никого не регистрируем еще, — встрял в разговор пузанчик в гавайской рубашке. — И вообще сомневаюсь, что сможем следить за количеством гостей, вы понимаете, хм, мы не рассчитывали на такой поток — людей уже больше, чем мы предполагали, и… Регистрация будет точно для выступающих, но…

— Понимаю. Но все же вспомните, или хотя бы постарайтесь — этот человек тут работает, а не приехал прожигать жизнь, — сухо оборвал тараторящего типчика Симмонс. — В отличие от ваших, хм, гостей.

— Даже если вы видите в них кучку хиппи… — завелся круглолицый обладатель гавайки и джинсов с вышивками и, матерь божья, еще и пайетками в этой вышивке.

— Том, заткнись, — оборвал его Лэнг, потом повернулся к федералу снова: — Простите, у меня голова как котелок с осами, я пытаюсь вспомнить… по-моему, нет, ничего подобного… Как вы говорите, а?

— И-Джей Фей, — терпеливо повторил Симмонс. При этом ему пришлось повысить голос: совсем рядом припарковался минивэн, из которого вывалилась толпа шумных парней, длинноволосых и одетых как черти-что, куда там томовским пайеткам: кожа, лак, металлические клепки, подвески, блеклая вытертая джинса, майки, рваные черные рубашки. Один из них нес в руках незапакованную гитару, над которой трясся, точно наседка над цыплятами, остальные гомонили так, точно старались докричаться до кого-то на другой стороне поляны, а то и вовсе за озером.

— Мать вашу, закройте пасть, черт вас дери! Или пойдете искать этого Фея сами! — прикрикнул на них Лэнг, обернувшись, а потом, пощипав подбородок, задумчиво наморщил лоб и вдруг просветлел взглядом:

— Вспомнил! Исследователь, ученый, говорите? Да, вспомнил! Здесь где-то, совершенно точно здесь: тачка-то на месте. Где сейчас именно хозяин тачки, не могу знать: нам, увы, доктор Фей не отчитывается. Но я сегодня точно видел: ходит, опрашивает разных ребят, коренных, в смысле — и лесных, и индейцев. Если что, я бы посоветовал у кого-то из них узнать — это такой человек, на месте не сидит вообще. И нам, поверьте, не отчитывается ни капли, — повторил Лэнг с таким видом, что оставалось добавить «вы все равно ничего не докажете, не смотря на ваш ФБРовский значок». — Прошу меня извинить, но у меня уйма, уйма дел, правда, я бы мог побеседовать с вами, ну, скажем, еще через полчаса… или лучше через час. Идет?

Симмонс только досадливо потер бровь, увидев, что организатор вот-вот выскользнет у него из рук, и поспешно добавил:

— Погодите, как хоть выглядит наш доктор Фей, а?

— Да ничего необычного — в отличие от большей части собирающегося тут народу, — хохотнул Лэнг. — Ростом где-то пять с половиной футов, светлые волосы, не крашеные, просто светлые. Едва ли старше меня — а если старше, то умело это скрывает, ха-ха! Одежда простая — джинсы, короткая кожаная куртка… А, да вон же! Во-он там, в толпе! Эй, док! Фей, или как вас там! Подите сюда!

И организатор замахал руками.

— Ну и что тут такое происходит, что я слышу свою фамилию чуть ли не от озера, и это учитывая, что во-он там пытается настроить гитару парень, возомнивший себя вторым Хендриксоном?! Кому, черт возьми, чего от меня надо? — Эванджелин протолкалась к окликнувшим ее, на ходу привычно зарычав: не успела рассмотреть полицейские рубашки, а когда все же заметила их, философски рассудила: нет смысла сдавать назад. К тому же окликнул ее вовсе не полицейский, если что.

— Это вы — Фей? — осведомился, перебивая что-то начавшего говорить Лэнга тип, с которым тот беседовал: у типа были манеры копа, но одежда — штатская. Эва окинула его и полицейских торопливым взглядом, и заключила — видимо, тип в штатском важная птица: держатся полицейские весьма почтительно. Местные копы испугались сложного дела с убийством и выписали из нью-йоркской полиции детектива поопытнее, что ли? Хм. Судя по слегка помятому виду этого парня, он вполне мог только сегодня приехать. Впрочем, даже эта легкая помятость, как Эва вынужденно отметила, не уменьшала внушительности облика — довольно крупный, при том поджарый, как гончая, «детектив в штатском» казался человеком исключительно жесткого нрава: это становилось видно, стоило только внимательно вглядеться в резковатое лицо с крупными чертами и цепким взглядом зелено-карих глаз, странно сочетающихся с довольно светлыми пепельными волосами. Во всем облике сквозила этакая тяжеловесная хищность, свойственная людям неторопливым, но обладающим совершенно несгибаемым характером и звериным упрямством. Даже усталость и общая взъерошенность не снижала этой неприятной въедливости и властности, что была хорошо заметна вдобавок и в голосе, и в манерах, и позе: руки в карманах, ноги широко расставлены, и да, смотрит сверху вниз. Впрочем, как он еще будет смотреть — при том, что в нем точно больше шести футов росту?

— Я, я, кто же еще. Эванджелин Фей, антрополог, — она приветственно подняла руку, но выражение лица Эвы не смягчилось, оставаясь настороженным.

— Великолепно, — заключил после непонятного секундного замешательства штатский. — Нас, видимо, ожидает довольно много работы. Мое имя Джон Симмонс.

— Агент ФБР, из Нью-Йорка, — влез старший по званию из копов, уже виденный сегодня Эвой среди остальной полиции. Штатский на него даже цыкнуть не успел, хотя, вроде как, собирался. — Так что раз мы вас нашли, не будем откладывать. Я — сержант Дэвис, полиция города Бетел, и вы идете с нами, мэм. Дело довольно важное, так что поторопимся.

Эта И-Джей Фей возникла рядом, как чертик из табакерки; все бы ничего, но ни одна живая душа перед этим не предупредила Симмонса, что доктор Фей — женщина, и вот он вытаращился в удивлении: действительно, как он должен был догадаться-то? Секундное замешательство, плюс удивление: это про нее-то удравший тут же прочь Лэнг сказал «да ничего необычного», да? Да как посмотреть. Формально он описал ее довольно точно, это правда — и рост, и цвет волос, и даже возраст назвал верно.

Невысокая и довольно плотно сбитая, Эванджелин выглядела как одна из тех, кто вот только что рядом выгружал музыкальные инструменты, шумя, точно стая енотов, добравшаяся до склада жестяной посуды: темная, но не черная, а скорее темно-коричневая кожаная куртка, слегка потертые джинсы; волосы, светлые и длинные, собраны в небрежный пучок, уже слегка рассыпающийся, и тонкие пряди, сбежавшие из прически, чуть вьются вокруг овального лица; лицо, надо сказать, вполне могло бы показаться мягким и приятным, с правильными тонкими чертами, если бы не выражение: желчное, жесткое, еще немного — и можно сказать, гневное.

Под курткой виднелась спортивная блуза-поло: что-то черное и красное в рисунке на груди, и целый ворох подвесок и брелоков на шнурах поверх этого рисунка. Пять… нет, черт, аж восемь колец на пальцах обеих рук, странная длинная стилетообразная сережка в левом ухе — при том, что в правом всего лишь крошечное, чуть больше полудюйма, колечко. И взгляд такой еще… лопнуть на месте, если это взгляд человека, готового сейчас к дружеской беседе. Вдобавок глаза яркие, как у сиамской кошки: холодно-голубые. И такие же презрительные.

Неудивительно, что когда Ник Дэвис, уставший, точно пес, носиться следом за Джоном по поляне, окучивая со всех сторон заново то мямлящих хиппанов, то Лэнга, то того скромного дядечку в очках, Макса Ясгура, хозяина земли, отведенной под фестивальную поляну, постарался свернуть сегодняшний забег имени Буги-Вуги и с ходу бухнул «вы идете с нами, мэм», Эванджелин Фей презрительно сощурилась и протянула:

— Ни в коем случае. Это исключено.

 Нейтрально-деловой вариант обращения к женщине, без привязки к возрасту или факту замужества. Был некоторое время популярен в середине ХХ века и позже среди прогрессивно настроенного слоя населения.