Читать бесплатно онлайн книгу  Репликант с Альфа Центавра

автор Алишер Таксанов

Оглавление

РЕПЛИКАНТ С ПРОКСИМЫ ЦЕНТАВРА

(Фантастический рассказ)

Кабинет врача-андролога Анвара Назирова был тесен, но обставлен с показной деловитостью, словно сам хозяин хотел подчеркнуть свою значимость и компетентность. На стенах — анатомические плакаты, изображающие сложные переплетения нервов, сосудов и органов, которые обывателю могли показаться чем угодно, но только не источником мужской силы. Под стеклом — выцветшие сертификаты, рамки с подписями и гербами, а на подоконнике, рядом с облупившейся геранью, стояли баночки с какими-то подозрительными растворами, давно утратившими этикетки. Воздух в кабинете был плотным, насыщенным смесью запахов дешевого антисептика, старой мебели и чего-то еще — похожего на неудачно замаскированную усталость. Табличка на двери гласила: «Врач-андролог Анвар Назиров» — и редко случалось, чтобы она висела без дела. Нынешняя жизнь не щадила никого, а уж мужчин тем более: многие искали здесь спасение жизни, здоровья, авторитета и чести, словно в этом квадрате пространства скрывался последний оплот их достоинства.

Вот и сейчас дверь, скрипнув, приоткрылась, и внутрь, предварительно постучав, втиснулся мужчина лет сорока пяти. Он был невысокого роста, плотный, с тусклым блеском в глазах и редкими волосами, неудачно зачесанными назад. Лицо его блестело от пота, словно он преодолел не просто коридор поликлиники, а горный перевал, а дрожащие пальцы выдали в нем человека, который вот-вот готов извиниться перед всем светом за собственное существование. Он явно смущался и растерялся — как и подобает тем, кого застала врасплох болезнь, о которой не принято говорить громко.

Врач Назиров, сидевший за столом, не поднялся ему навстречу. На его лице застыло выражение сосредоточенного раздражения, как будто он привык быть недовольным всем: погодой, пациентами, зарплатой и самим фактом необходимости работать. Лет тридцать пять, не больше; тонкое, нервное лицо с вечно поджатыми губами, глаза, в которых теплился то ли скепсис, то ли вечная усталость от человеческих слабостей. В поликлинике никто не знал, отчего он ходит такой хмурый — одни шептали, что из-за неудачного брака, другие, что из-за хронических долгов, а третьи просто пожимали плечами: мол, андрологу нельзя быть весёлым, профессия не располагает.

— Что там у вас? — спросил он, не глядя прямо на пациента. Голос прозвучал сухо, даже жестко. Будучи моложе вошедшего, Назиров, похоже, вовсе не страдал комплексом уважения к старшим: его интонация говорила ясно — здесь не место восточной почтительности. Он считал, что пациенты, приходящие к нему со своими щекотливыми проблемами, утратили право на особое обращение. Впрочем, не злость двигала им, а усталое презрение, граничащее с безразличием.

За окном моросил дождь, ленивый и серый, будто сама погода сникла от осеннего однообразия. По карнизу стекали тонкие струйки воды, а где-то во дворе жалобно тянули коты — мокрые, голодные, лишенные всякой надежды, кроме надежды на тепло. Их плач, глухо пробивающийся сквозь стекло, напоминал стоны тех, кто тоже чего-то ждет, но не верит, что дождется.

— Да вот… тут… — поеживаясь, промямлил пациент, суя врачу медицинскую карту, на которой четко значилось: «Решат Артмамбетов», далее следовали номер и домашний адрес. Назиров взял документ двумя пальцами, как нечто сомнительное, и, недовольно цокнув языком, сплюнул в урну, не скрывая отношения. Открыв карточку, он заметил между страниц две купюры — двадцать и десять долларов. Зелёная бумага, едва мелькнув, заметно смягчила черты его лица. Уголки губ чуть дрогнули.

— Понимаю, подцепили что-то, — кивнул он, откладывая карту на стол, а вознаграждение — в карман халата. Настроение мгновенно улучшилось, голос стал мягче, почти участливым. Побольше бы таких понимающих людей, думал он, которые не читают распоряжений министра здравоохранения о бесплатных услугах, а сразу понимают суть капиталистической медицины. Всё честно: ты — болезнь, я — лечение, между нами — доллар.

Со стены на пациента строго, но с оттенком благосклонности взирал портрет президента республики. В чертах его лица, напечатанных на дешёвой бумаге, будто читалось одобрение происходящему — как подтверждение новой эпохи, где за здоровье и совесть платят валютой. Глаза президента, нарисованные с неестественным блеском, словно говорили: эпоха социализма миновала, товарищи, теперь всё по справедливости — кто может, тот платит.

— Да, и ещё кое-что непонятное, — выдавил из себя Решат, внезапно покраснев. Он как-то непроизвольно прикрыл ладонями интимное место, будто оно не было и так спрятано под брюками. В этом жесте было всё — стыд, растерянность, отчаянное желание объяснить, не объясняя. Казалось, он просил не помощи, а прощения — за то, что вообще оказался в этом кабинете.

— Разберёмся, — сухо произнёс Назиров, едва заметным движением головы приглашая пациента к осмотру. Тот послушно подчинился, торопливо снимая одежду, и стоял перед врачом, весь съёженный от стыда и страха. Его половой орган оказался огромным, сантиметров двадцать пять, толстым, причем в неэрекционном состоянии, и было удивительно, как владелец такого «чуда» умел скрывать его в узких штанах. Кожа покрыта зелеными волдырями и синими линиями, словно какая-то в ярости художница расписывала кистью.

То, что открылось взгляду андролога, заставило его замереть. На миг он даже забыл дышать. В выражении его лица промелькнуло не просто удивление — смесь ужаса, недоверия и почти профессионального восхищения, будто перед ним стоял не человек, а живое нарушение всех медицинских законов.

— Вам это знакомо? — дрожащим голосом спросил Артмамбетов, и в его глазах светилось отчаяние, руки тряслись, а с губ капали слюни. Он не понимал, что происходит, и каждое слово давалось с усилием, словно горло сжимали чьи-то невидимые пальцы. — Вы же… вы же знаете, что это такое? У вас есть лекарства? Спасите, я… я заплачу! Тысячу, две тысячи долларов, сколько скажете!

Его голос срывался, переходя из жалобного шёпота в истерический визг. Казалось, страх прорвался сквозь кожу — в каждом движении, каждом вздохе чувствовалась паника живого существа, осознавшего, что в нём поселилось нечто чужое.

Назиров нахмурился, потер подбородок и медленно сел, продолжая смотреть на пациента так, словно пытался совместить увиденное с медицинской логикой.

— Так… так… — пробормотал он задумчиво. — Скажите, раньше… размеры были обычные?

Решат вспыхнул, словно мальчишка, пойманный на чем-то постыдном.

— Да, — выдохнул он. — Всё было… ну, как у всех. Даже меньше… семи сантиметров… жена смеялась…

— В эрекции, так?

— Так… — послышался сдабый ответ.

— А теперь, значит, резко изменилась форма, структура, да? — уточнил Назиров, включив лампу и направив её свет прямо на гигантского «червяка», выглядывавшего из-под полы рубашки. Белый круг лег на тело, выхватив странные переливы цвета, будто кожа подчинялась какой-то другой, не земной логике. Размеры действительно поражали, с таким можно прямо в порностудию идти…

— Так, — кивнул Артмамбетов. — Конечно, доктор, меня это радует, чувствую себя настоящим мужчиной и перед дамами не стыдно. Но не понимаю, почему он вырос, почему покрылся волдырями и линиями — что это?

Пациент дрожащим пальцем указал на это странное сияние.

— Вот… вот это, доктор, что это? Сначала — просто зуд, потом… всё начало меняться. Как будто что-то внутри просыпается.

Назиров молчал. Свет лампы, падающий на непонятные линии и пятна, казался почти мистическим. Они извивались, как живые, и на миг врачу показалось, что рисунок на коже… дышит.

Решат заметил взгляд врача и с ужасом посмотрел на плакаты, висевшие на стенах. На них изображались болезни и деформации — анатомические рисунки, грубые, безжалостные, с подписями вроде гангрена, лимфостаз, фиброзное утолщение. На фоне того, что происходило с ним, эти картинки выглядели почти детскими, и от этого становилось ещё страшнее.

Он судорожно сглотнул.

— Доктор… это ведь лечится?..

Назиров не ответил сразу. Он просто сидел, сжав губы, и в его взгляде читалось нечто такое, что Артмамбетов предпочёл бы не видеть вовсе.

— А чувство того, что внутри вас кто-то есть, не возникало? — спросил Назиров, подняв глаза от карточки. — Ну, где-то в области живота. Как будто вы беременны?

Решат удивлённо заморгал и похлопал себя по животу.

— Есть! Точно! — воскликнул он, будто только сейчас осознал очевидное. — С самого следующего дня после… э-э-э… — тут он запнулся, беспомощно глядя на врача. Он испытывал смущение, не зная, как обозначить происходивший процесс контакта с женщиной.

— Полового акта, — холодно подсказал Назиров.

— Да-да, именно. После этого. Словно кто-то внутри шевелится, — продолжал пациент, уже не замечая неловкости. — Что-то большое, тяжёлое… но ведь это же невозможно, доктор! Я же мужчина! Или… это паразит? Хотя таких паразитов не бывает — чтобы в желудок через… ну, вы понимаете… — и он даже выпрямился, гордо произнеся последнее, словно цитировал собственный научный труд. — Да и вырос член в тот же день. Не болит, не зудит, просто… страшно. И вот эти пятна, волдыри… Это венерическая болезнь?

Он бросил тревожный взгляд на плакаты, развешанные по стенам кабинета. На них яркими красками изображались уродливые последствия гонореи, сифилиса, ВИЧ-инфекции — лица без глаз, тела без форм, красные кружки, стрелочки и увеличенные до чудовищных масштабов возбудители болезней: сферические бактерии, похожие на ежей, спиралевидные паразиты, зловещие вирусы с иглами и щупальцами, как из фантастического фильма. От этих изображений веяло одновременно наукой и кошмаром, словно художник создавал их в бреду.

Назиров сдержанно кивнул.

— Гм… нет, на обычное заболевание это не похоже, — произнёс он, нахмурившись. — Но ничего приятного в том, что у вас происходит, точно нет. Нужно провести анализы. Я возьму несколько проб — из урерты и крови. У меня тут оборудование, — он кивнул на металлический столик, где тускло поблёскивали приборы. — Современное, германское. Всё будет быстро.

Решат молча кивнул, не споря. Врач действовал с профессиональной холодностью, почти безэмоционально, словно автомат. В комнате послышались звуки инструментария — звон стекла, шорох перчаток, приглушённое жужжание прибора. Пациент старался не смотреть, сцепив руки и напряжённо глядя в пол, пока Назиров проводил процедуры — брал слизь с урерты и потом кровь из вены.

Когда всё было закончено, врач предложил ему одеться. Артмамбетов повиновался с облегчением и сел в угол кабинета, на стул, покрытый серым, давно потёртым дерматином. Он сидел смирно, будто школьник у директора, глядя, как доктор склонился над микроскопом.

Назиров внимательно изучал образцы. Под ярким светом лабораторной лампы мелькали странные тени — то ли клетки, то ли нечто иное, что не попадало под обычное определение. Он капал на стекло реагенты из пипетки, время от времени сверяясь с толстой книгой с латинским заголовком, где среди диаграмм и таблиц виднелись рисунки микроорганизмов. Потом, не удовлетворившись, перешёл к анализу крови: жидкость под объективом переливалась странным цветом, будто отражала что-то живое, но чужое.

Минут двадцать в кабинете царила тишина. Только за окном всё так же монотонно барабанил дождь, а где-то далеко тянули коты свои унылые песни. Решат сидел, глядя в одну точку, время от времени вздыхая и стирая со лба пот. Его терпение граничило с паникой, но он не осмеливался нарушить молчание.

Наконец, Назиров медленно выпрямился. Лицо его было бледным, глаза — настороженными, словно он увидел нечто, чего не ожидал увидеть в живом человеке.

Пациент, всё ещё ёжась и глядя на врача с детским страхом, тихо спросил:

— Ну что, доктор… я буду жив?

Назиров не ответил сразу. Он сидел, задумчиво постукивая ручкой по столу, словно взвешивал что-то важное — не диагноз, а смысл сказанного. Потом поднял глаза, и голос его прозвучал неожиданно холодно:

— Как выглядела ваша женщина?

— С которой я… э-э-э… — Артмамбетов замялся, покраснев до ушей. Он словно снова переживал ту сцену, где страсть перемешалась с растерянностью и алкоголем. Пальцы его беспомощно мяли край брюк, а глаза метались — то к окну, то к полу, избегая взгляда врача.

— С которой у вас был половой контакт, — подсказал Назиров сухо, не давая пациенту улизнуть от сути. — Вы её знаете?

— Нет, — выдохнул тот, после паузы. — Проститутка, наверное. Я… точнее, она меня подцепила в баре «Президент». Я туда зашёл… ну, просто пропустить пару стаканчиков текилы. А она сидела рядом — красивая, черт побери, красивая! Я таких женщин только в кино видел. Смотрит прямо в глаза, улыбается, а запах… — Решат прикрыл глаза, будто вновь ощущая аромат. — Такой, знаете, будто цветы и дым, и что-то ещё… сладкое, горячее. Голова закружилась. Я уж не мог отказаться. Готов был всё отдать, лишь бы… — он осёкся и покраснел сильнее. — Лишь бы быть с ней.

Назиров слушал молча, но лицо его стало настороженным. Он чуть подался вперёд, вглядываясь в пациента, словно тот сказал нечто крайне важное.

— Но немногословная, верно? — вдруг заметил он.

Решат вскинул голову.

— Да… а вы откуда знаете? — удивление в его глазах было искренним. Зрачки расширились, дыхание сбилось, будто врач невзначай приоткрыл дверь в нечто пугающее.

— Не вы первый, — тихо сказал Назиров, и в его голосе прозвучало что-то почти сочувственное, хотя от этого стало только страшнее. — И, видимо, не вы последний в списке её жертв.

— Жертв? — повторил Артмамбетов, вскинувшись. В его голосе звенела тревога, граничащая с истерикой. — Что вы имеете в виду, доктор? Какие ещё жертвы?

Он резко встал, но тут же опустился обратно — ноги не держали. В голове мелькнули жуткие картины: похоронная процессия, венки, гроб с табличкой, скорбная музыка. Слово «жертва» прозвучало как приговор.

Назиров чуть наклонился, опершись локтями о стол.

— До вас уже были мужчины, пришедшие с теми же симптомами, — произнёс он негромко. — Один — водитель маршрутки, другой — военный пенсионер. Никто не помнил имени женщины. Только глаза, запах и… — он указал пальцем на область, где под одеждой прятался источник всех тревог. — Последствия.

— Она мало говорила, — прошептал Решат. — Почти ничего. Только короткие слова… будто не знала языка… или не хотела говорить.

Он вдруг побледнел, схватившись за живот.

— Ох… — тихо простонал он, — доктор… оно… опять… шевелится…

Живот под его ладонью будто дрогнул, едва заметно, как если бы под кожей проползла тень. Назиров, не изменившись в лице, поднялся и медленно подошёл ближе, глядя уже не на пациента, а на то, что происходило внутри него.

— Понимаю, — произнёс он глухо. — Кажется, мы имеем дело не с болезнью… а с внедрением.

— Вы о чём, доктор? — с трудом выговорил Артмамбетов.

Назиров посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Это женщина… не человек.

— Простите, что? — не понял пациент, нахмурившись.

— То, с кем вы имели контакт, — не женщина, а биологическая форма инопланетного происхождения, — сказал Назиров, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Она лишь похожа на человека, но не разумна. Её поведение инстинктивно, она действует как биомеханизм, созданный с одной целью — распространяться. Я бы сказал, это животное, имитирующее человеческий облик. Возможно, её разум не выше коровьего, но она способна запоминать и воспроизводить звуки речи, повторяя их, как попугай, чтобы вызывать доверие.

Он встал, прошёлся по кабинету, будто от избытка внутреннего напряжения.

— Она выделяет химические вещества — феромоны, которые подавляют волю. Мужчина теряет способность сопротивляться. Её цель — не удовольствие, а размножение. Уверен, что таких существ на Землю заслали. Возможно, с миссией — вытеснить человечество.

Решат побледнел.

— Доктор, вы… вы серьёзно? — пробормотал он, едва не падая со стула. — Какие ещё инопланетяне? Какие миссии? При чём тут я? Я же… просто водопроводчик! Не президент, не министр, не герой! — он нервно засмеялся, но смех быстро оборвался.

Назиров не улыбнулся.

— Ей нужен ваш генетический материал, — произнёс он с жёсткой уверенностью. — И она берёт его, а взамен внедряет в вас собственные вещества. Я проверил вашу кровь. У вас изменился метаболизм.

За окном дождь усилился. Стекло покрылось бегущими струями, превращаясь в мутный водопад. Вдалеке по двору метались тени — прохожие, спешившие домой под зонтами. Их шаги, приглушённые дождём, тонули в завывании ветра. Коты на дворе перешли от жалобных криков к тоскливому вою, и к ним неожиданно присоединились собаки — одинокие, бродячие, словно откликнувшиеся на некий тайный зов.

— У вас какая группа крови?

Решат вздрогнул, дрожь пробежала по спине.

— У меня… третья, отрицательная, — выдавил он.

— Была, — отрезал Назиров. — Сейчас — уже нет. Ваша кровь изменилась. По структуре она ближе к животной. Анализ показывает аномальные белки, похожие на те, что встречаются у псовых. Видимо, женщина, прибыв на Землю, имела первый контакт с псом, взяла его генетические характеристики, и теперь всем мужчинам вводит вещества, которые трансформируют вас в собаку. Поэтому и член у вас такой, и волдыри, и синие линии.

Пациент судорожно сглотнул.

— Это… вы шутите, да?

— Хотел бы, — мрачно ответил врач, держа в руке пробирку, где густая жидкость отливала странным бурым оттенком. — В этом образце — то, чего не должно существовать. Паразит новой формы, ни одна база данных его не распознаёт. Он развивается стремительно. Я уверен: внутри вас идёт процесс преобразования, возможно, мутации.

Решат схватился за живот, ощущая, как внутри будто шевельнулось что-то живое.

— Доктор… оно… двигается…

Назиров не отреагировал сразу. Только шагнул ближе и, понизив голос, произнёс:

— Если мои расчёты верны, часа через два процесс завершится. Тогда станет ясно, кем вы станете.

— Что начнёт? — выдохнул Решат.

— Пожирать вас изнутри, — тихо произнёс Назиров. — Ему нужны белки. Ваши ткани, ваш мозг — идеальная питательная среда. Женщина-животное устраняет конкурента, прежде чем появится новая форма жизни.

Решат обмяк и рухнул на пол. Его взгляд метался, словно у загнанного зверя.

— Доктор… о чём вы говорите?..

— Она использует ваше ДНК, чтобы вырастить репликанта — точную копию вас, — медленно сказал Назиров, не глядя на него. — Внешне, поведенчески, по голосу — один в один. Но это не человек. Это гибрид, несущий в себе чужой код. Та женщина, с которой вы… имели половой контакт, — всего лишь биоматка. Она создаёт подобных вам существ, шаг за шагом заменяя человечество. Это не болезнь, Решат, — это интервенция. И никто помешать этому не сможет.

Врач подошёл к окну. За стеклом бушевал ливень, в его шуме тонули крики собак и вой ветра. Казалось, весь город содрогается в лихорадке, как больной, заражённый тем же, что теперь жил внутри Артмамбетова.

— Полёты между звёздами занимают тысячелетия, — глухо проговорил Назиров, обращаясь к ночи, а не к пациенту. — Разумное существо не переживёт такую дорогу, длительную гибернацию. А вот примитивное — да. Заморозь его, сбрось на планету, и оно очнётся. Поэтому на Землю и падают они — идеальные маски человеческих желаний. Прекрасные, неотразимые, но бездушные и глупые. И спасения нет от этих женщин.

— Но вы… — Решат попытался подняться. — Вы же врач! Вы можете меня спасти?

Назиров повернулся. Его глаза сверкнули странным, тускло-металлическим светом.

— Спасти? — усмехнулся он. — Как может спасти тот, кто уже умер?

Он засмеялся. Смех был сухой, ломкий, будто кто-то рвал стекло. В нём слышалась истерика, отчаяние и нечто нечеловеческое.

— Год назад я тоже клюнул на красавицу в баре «Президент» и получил то, что и вы — полный набор чужеродных биохимических веществ… Большой член и его раскраска — это побочное действие этого процесса, так что не обольщайтесь!.. Настоящего Анвара Назирова, увы, сожрал червь, даже скелета не оставил, сам же червь сдох через сутки и сгнил — никаких следов «криминала» не сохранилось, так что беспокоиться некому. А я — репликант. И моя задача — защищать своих.

Решат застыл, не веря собственным ушам.

— То есть… вы хотите сказать…

— Да. Через пять часов она родит вас. Вашу копию. Она пойдёт домой. Ляжет рядом с вашей женой. Скажет вашим голосом: «Доброе утро». Поцелует ваших детей. Сядет в ваши «Жигули» и поедет на вашу работу. И никто, Решат… — он сделал шаг ближе, понизив голос до шёпота, — никто не заметит подмены.

— А я? — с дрожью спросил Решат, глядя на врача последним умоляющим взглядом.

— А вы умрёте, — спокойно произнёс Назиров. — Мучительно. Но я избавлю вас от мучений, потому что во мне ещё живо человеческое сострадание.

Он не колеблясь сунул руку в ящик, достал пистолет с глушителем и выстрелил в лоб. Звук был приглушённый, как будто его глотнул потолок. В коридоре никто не дернулся: врачи шуршали бумагами, санитарки возились в своей комнате, пациенты в очереди не подняли голов — ничто не нарушило ленивого ритма поликлиники. Капля крови упала на линолеум; всё произошло молниеносно и тихо.

Решат осел на пол. Его тело судорожно подрагивало в последних рваных движениях, а глаза, ещё живые, блуждали по комнате в растерянном недоумении. В его животе что-то произошло — неописуемое, чуждое и напуганное; из него вырвалось нечто, маленькое и неуместное в этой человеческой палитре, будто бы оно тоже не сразу поняло, зачем покинуло тёплое убежище. Существо было бледно, влажно на вид, слабо извивалось и остановилось, не зная, куда теперь идти.

Назиров равнодушно хмыкнул. Он знал, что червь сейчас начнет поглощать тело, и минут через десять ничего не останется. Нужно будет протереть пол, убрать следы, упрятать то, что выползло, в ведро — и пусть там гниёт, пока не останется никаких улик. Всё это в его голове было делом техники, бытовым налётом рутинной жестокой работы. Он аккуратно оттянул тубус пистолета в ящик, затем вынул медицинскую карту и поджёг её, наблюдая, как бумага чернеет и крошится.

— Не ты первый, не ты последний, Решат, — произнёс он, глядя, как угли падают на пол. — Планета будет нашей. Ты не знаешь, как скучна жизнь на нашей родине, что у Проксима Центавра… Даже он, — Назиров кивнул в сторону портрета президента на стене, — не устоял перед чарами этих созданий. Поэтому в государстве такие дела, такая античеловеческая политика, гы-гы-гы…

За окном сверкнула молния, одинокая резкая полоска света, и гром тут же захлопнул небо, словно перешёл в ладонь неумолимого дирижёра. Дождь, уже бурливший прежде, превратился в яростный поток; поток воды по стеклу превратился в струящийся водопад, и мелкие улицы города смывались под его рёвом. Прохожие спешили, прижимая воротники и держа зонты, силуэты их мелькали в свете фар; собаки на углах подвывали, а коты прятались в нишах и подвалах, где было хоть чуть-чуть тишины. Всё вокруг казалось предвестием перемен — не медленных и человеческих, а тех, что приходят со стуком космоса: холодных, решительных и бесповоротных.

Назиров бросил последний уголёк бумаги в мельчающие тени кабинета и, не проявляя больше ни жалости, ни сомнения, приблизился к ведру. Его лицо оставалось почти спокойным — в нём скользнула лишь тень грусти, но в основном возвышалась железная решимость репликанта, решимость, которая уже больше не знала пощады.

— Через пять часов, — сказал он почти шепотом, — ваша копия будет готова. Никто не услышит этого шороха революции; всё произойдёт тихо, как этот выстрел. И отправится она по вашей тропе — домой, к семье, к жизни, которую похитит.

Гром вновь раскатился, и молния, словно нож, отбросила на одну секунду чёткие тени предметов в кабинете: портрет на стене, стол, ведро с накрытой тряпкой. В этом свете мир казался одновременно и маленьким, и обречённым — планета менялась, и никто, кажется, уже не мог её удержать.

— Ты не первый, — повторил Назиров, и его голос, безутешный и равнодушный, остался висеть в воздухе, как приговор.

НЕ ПОПАВШИЙСЯ НА БЛЮДО

(Фантастический рассказ)

Трансатлантический рейс Москва–Нью-Йорк от 6 марта был рядовым для экипажа и безмятежным для пассажиров, и ничто не предвещало каких-либо неприятностей. Час назад мы покинули территорию европейского континента, и теперь под нами растилался величественный океан: внизу — бесконечное пространство синевы, в котором отражались последние отблески заходящего солнца. На горизонте тонкая линия заката — густо-оранжевая, как расплавленная медь, — медленно таяла в сгущающемся сумраке. Солнце клонилось за край мира, и его отблеск скользил по поверхности океана, разливаясь ртутными бликами, словно кто-то расплескал по воде жидкий огонь. В иллюминаторах отражалось это сияние, отбрасывая на лица пассажиров нежный алый свет, как отблеск далёкого пожара, и на мгновение всё вокруг — и салон, и люди, и даже сами облака внизу — казалось замерло в этом хрупком великолепии.

Стюардессы неторопливо катили тележку между рядами, собирая пластиковые контейнеры, смятые салфетки и наполовину допитые стаканчики. Их движения были плавны и точны, как у хорошо отлаженного механизма: звякала посуда, шелестели пакеты, и вся эта негромкая суета напоминала послепраздничный ритуал, за которым наступает тишина. Пассажиры, насытившиеся и уставшие, начинали клевать носом: кто-то уже спал, уронив голову на грудь, кто-то откинулся в кресле и глядел в потолок с полуприкрытыми глазами. Детский смех, ещё недавно звеневший в проходе, умолк; редкие голоса тонули в фоновом гуле двигателей. В салоне стало тепло, уютно и сонно. По внутренней связи раздался голос капитана — ровный, уверенный, с лёгкой улыбкой в интонации: «Уважаемые пассажиры, желаю вам приятных сноведений». И после этого наступила окончательная, почти домашняя тишина.

Двигатели работали ровно, с низким гулом, напоминавшим далёкий прибой, и всё это навевало странное ощущение покоя. Крылья самолёта мягко покачивались, будто подстраиваясь под дыхание ветра, и создавалось впечатление, что «Боинг» не летит, а покоится в воздухе, как колыбель в руках невидимого великана. Свет в салоне приглушили, и бледное сияние дежурных ламп отражалось на металлических поверхностях, делая пространство каким-то нереальным, почти подводным.

Я сидел у иллюминатора, на среднем ряду. Два кресла рядом со мной оставались пустыми — редкое везение. Впереди, через одно сиденье, развалился какой-то толстый мужик с лоснящейся плешью. Он был из тех, кого называют «солидными» пассажирами: расстегнутая рубашка, ремень, перетянутый на грани терпения, щеки, блестящие от пота. Его голова блестела в отблеске лампы, словно отполированный медный шар. От него тянуло жареным мясом — он, видимо, прихватил с собой кусок курицы из дома или из duty free, и теперь с хрустом, с наслаждением, пережёвывал добычу, не заботясь о приличиях. Каждый его укус сопровождался звуком, будто кто-то ломает сухие ветки.

Позади сидели две женщины — лет по сорок пять, аккуратно причесанные, в одинаково бежевых свитерах и с одинаковыми маленькими чемоданчиками у ног. Они листали глянцевые журналы, переглядывались, шептались, улыбались друг другу. Их разговоры были спокойными, беззлобными, почти мелодичными: обсуждали скидки, бутики, витрины Манхэттена, будто уже видели их перед собой. На их безмятежных лицах отражалось спокойствие тех, кто верит, что впереди — только приятные покупки и вкусный кофе на Таймс-сквер.

А я направлялся на международную конференцию по проблемам экологии. Сидел, уставившись в экран ноутбука, и пытался редактировать доклад о загрязнении водных экосистем, но буквы прыгали перед глазами, сливались в серую массу. Мы входили в ночную зону — за иллюминатором густел мрак, и там, внизу, в этой бездне, шли свои, неведомые ветра. Облака, освещённые последними отблесками заката, плыли внизу, словно горные гряды, погружённые в тень. Время от времени я ловил себя на том, что просто смотрю в темноту и думаю о чём-то неопределённом — о бездне под нами, о хрупкости этого металлического тела, о странном чувстве безопасности, которое мы себе внушаем, сидя на высоте десяти километров.

«Боинг-737» авиакомпании «Аэрофлот» был типичным представителем своего класса — двухрядный салон, узкий проход, мягкие серые кресла с вытертыми подголовниками, мерно мигающие лампы аварийных выходов, запах кондиционированного воздуха, в котором смешались аромат кофе, парфюма и лёгкий налёт пластика. Машина шла на автопилоте, и казалось, что живые пилоты где-то там, впереди, за толстой дверью, сидят с чашками кофе, глядят на экраны приборов и говорят о чём-то своём — о погоде над Нью-Йорком, о семьях, о том, как скоро смена.

Салон погрузился в вязкую дремоту, и когда самолёт слегка качнуло, никто даже толком не проснулся. Пара человек подняли головы, моргнули, огляделись — и снова утонули в сон. Всё стихло.

И только я почувствовал, как рядом кто-то пошевелился. Обернулся — и замер. На соседнем кресле, где ещё минуту назад никого не было, сидел парень — бледный, растерянный, будто только что очнулся от сна. Он озадаченно вертел головой, глядя то на спинку переднего кресла, то на потолок, словно не понимал, где находится.

Прямо над ним, на панели с сигналом вызова стюардессы и регулятором света, мерцал красный круг — не лампочка, а скорее некий отблеск, расплывчатый, тусклый, как след от нажатия на раскалённый металл. Он дрожал, таял, словно оставленное отпечатком в воздухе изображение. Я видел, не веря своим глазам: огонёк не горел, а именно исчезал, будто кто-то — или что-то — только что прошло сквозь металл и оставило после себя след тепла.

Что это было? Иллюзия света? Отражение? Или — фантом?

— Где я? — прохрипел парень, глядя на меня безумным взглядом. Его внешний вид сразу же давал понять: с головой у него явно не всё в порядке. Левая часть его головы была покрыта длинными, спутанными волосами, а правая — побрита почти до черепа, из которого торчали металлические стержни, образуя что-то вроде колючего ежа. На носу свисали массивные кольца, такие, что обычно насаживают на быков или носят панки, а из ушей выходили тонкие прозрачные шланги, которые слегка вибрировали при каждом его движении.

Лицо парня было усеяно зелёными линиями, словно нарисованными флуоресцентной краской для маскарада, глаза слегка блестели, а взгляд метался, будто он видел что-то невидимое другим. Одежда оказалась обыденной: джинсы, бордовая рубашка и лёгкая куртка, но левая рука была обмотана проволокой, по которой время от времени бегали искры. От него исходил резкий, острый запах химии — смесь фармакологии и чего-то аптечного, как будто он буквально облил себя всеми лекарствами аптеки разом. У меня мелькнула мысль: наркоман. Но оставался вопрос: как его вообще пустили на борт, если он сам не знает, где находится?

— Там, где и я, — недовольно ответил я, стараясь сохранять спокойствие. Неожиданное соседство нервировало: лететь с таким ещё девять часов — перспектива мало радовала.

— А где вы? — вопрос прозвучал тупо, но я всё же ответил:

— В салоне самолёта…

— В салоне самолёта… — задумчиво протянул парень, и его глаза перестали блестеть, словно человек вдруг пришёл в себя. — Ясно… Э-э-э… Куда мы летим?

— В Нью-Йорк, — с усмешкой сказал я, засовывая бумаги в папку. Всё равно редактировать текст было невозможно с таким соседом. Я ещё раз взглянул на потолок: красное кольцо исчезло. Возможно, это была иллюзия неба за иллюминатором, или я сам придумал это — но второй вариант казался маловероятным. Пусть будет иллюзией.

— Почему в Нью-Йорк? — встрепенулся парень. Направление маршрута его не устраивало по неизвестным мне причинам. Ведь побывать в США хотели многие россияне аж с коммунистических времен. Вопрос, правда, вызвал у меня раздражение:

— Потому что рейс такой: Москва–Нью-Йорк! А что вас не устраивает?

— Мне нужно в Москву, в Кремль, к президенту!

Ого. Настолько масштабные аппетиты — сразу президент на стол подавай, министерство и губернаторов обходил стороной.

— Тогда вам нужно сойти с борта и пересесть на другой самолёт, который, наверное, скоро будет лететь в обратном направлении, — подшутил я. Внутне мне хотелось спросить, под кого он нарядился и что это за странный вид. Хотя понимал: в таком виде его едва ли пропустили бы службы безопасности «Шереметьево». И я точно не видел его раньше в салоне — он словно свалился с неба, материализовавшись из воздуха.

Но парень прокрутил головой, посмотрел мне прямо в глаза и серьёзно произнёс:

— Блин, значит, я некорректно ввёл координаты! Как сложно разбираться в инопланетной технологии… Там настройки такие тонкие, что и ошибиться не сложно! Я же не компьютер, а человек! И всё же мне нужно скорее в Москву! Я должен встретиться с главой нашего государства и доложить об опасности!

Его голос был хриплым, как у человека с ларингитом, срывался на скрип в самых неожиданных местах, а дыхание звучало прерывисто, будто каждый вдох давался с усилием. В нём чувствовалась одновременно решимость и сумасшествие — странное сочетание, которое делало его присутствие на борту пугающе реалистичным.

— Не думаю, что скоро получится, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Мы должны сначала приземлиться в аэропорту Нью-Йорка, а поскольку у вас, как я понимаю, нет визы…

— Нет визы… и паспорта тоже, — машинально сказал незнакомец, глядя куда-то мимо меня. — Я не собирался на американский континент…

Опаньки. А как же ты тогда вообще пролез на рейс? Вопрос был далеко не риторический.

— Вот-вот, — продолжил я, чувствуя, что раздражение поднимается, — вас не пропустят на территорию США, и тогда «Аэрофлот» будет вынужден доставить вас обратно — в Россию. А там уже будете объяснять федеральным службам, кто вы и как очутились без документов на борту самолёта. — Я почти злорадно добавил: — И они решат, когда вы встретитесь с президентом России.

— Я телепортировался с планеты, которая расположена где-то в галактике М31, — произнёс парень совершенно буднично, как будто сообщал, что приехал на метро из Химок. — И попал на борт вашего самолёта. Слушайте. Я — россиянин, из Краснодара, меня похитили инопланетяне…

«Псих, — мелькнула мысль. — Точно псих. И как я сразу не догадался? По виду ведь сразу видно».

Общаться с ненормальным человеком мне совсем не хотелось, поэтому я отвернулся к иллюминатору. За стеклом раскинулась чернота — густая, плотная, бездонная. Внизу, сквозь прорехи облаков, иногда проступали серебристые пятна — отблески лунного света, скользящие по верхушкам облачных массивов, как по горам из дыма. Луна то исчезала, то вновь появлялась в прозрачных слоях атмосферы, отражаясь в стекле тусклым, ледяным бликом. Казалось, будто самолет парит между двумя безднами — тьмой неба и тьмой океана.

Но парень явно не собирался отставать. Он подался вперёд, словно боялся, что его не услышат:

— Слушайте, товарищ, я не вру! Я дипломированный программист, работаю в компьютерной фирме… ну, иногда хакерничаю. Меня похитили ночью прямо из дома! Не верите? А зря! Они скоро и за вами придут!..

— Да-да, давно их ждал, — буркнул я, не отрывая взгляда от окна. Впереди сидевший мужик мирно спал, покачиваясь в такт вибрациям лайнера, и я ему откровенно завидовал — ни тебе странных соседей, ни разговоров про инопланетян. Позади женщины тоже дремали, уронив головы на плечи. Никакого спасения.

— У меня для них куча вопросов, — продолжил я, уже с усмешкой. — Особенно про то, как построили пирамиду Хеопса и зачем дали знания ацтекам.

Парень вдруг резко схватил меня за руку. Его пальцы были холодными, металлическими, словно в них протекал слабый ток, и тихо зашептал:

— Не шутите! Вы не знаете, что это такое!

— И что же это такое? — спросил я, уже больше из вежливости, чем из интереса.

Он втянул воздух, замер на секунду, потом начал свой рассказ хриплым, уставшим голосом:

— Это было в пятницу. Я вернулся домой с работы, быстро приготовил ужин, накормил своего кота, а потом сел за компьютер. Нужно было выполнить одно поручение…

— Хакерничать? — не удержался я от догадки. С учётом его вида — вариант напрашивался сам собой.

Тот не стал отрицать, только тяжело вздохнул и кивнул:

— Да, взломать частный банк, который не хотел возвращать деньги одного клиента… моего родственника. Всё было просто: ничего особенного, обычная работа. Так вот, часов в одиннадцать вечера, когда я уже почти завершил операцию — всё шло гладко, безопасно, без следов, — вдруг компьютер задрожал. Сначала подумал, что глюк. Но тут зашатался стол, монитор моргнул, и комнату залил какой-то багровый свет, идущий прямо с потолка. Не смейтесь, я говорю правду! Сначала я решил, что кто-то шутит, может, соседи что-то включили, но потом мелькнула мысль: «Милиция! Меня вычислили!» — и в тот же миг тело скрутило. Я не мог пошевелиться, даже дышать. Всё, как в кошмаре: глаза открыты, а тело — камень. Моего кота тоже подхватило — он завертелся в воздухе, орал, будто его режут. Потом луч потянул нас обоих вверх, к светящемуся огненному кольцу. Я думал, что сейчас врежусь в потолок или сгорю, но…

Я не удержался, и, наверное, лицо у меня перекосилось. «Ну всё, ударился головой, бредит», — мысленно ухмыльнулся я, глядя на него искоса. Но парень не заметил — был целиком внутри своей истории, словно снова переживал её.

— …Но я спокойно прошёл сквозь потолок, будто это был фантом, дым, мираж. Никаких преград — ни штукатурки, ни бетонной плиты. Просто — и всё. В последнюю секунду я увидел Машку, соседку из соседней квартиры — она в это время курила на балконе, и у неё на лице застыло выражение чистого ужаса. Потом — тьма, высота, космос. Меня тащило вверх с такой скоростью, что уши закладывало, в горле стоял крик, но звука не было. Луч втянул меня в какую-то дыру, воронку — и всё, дальше ничего не помню. Потерял сознание.

Когда очнулся — оказался в какой-то огромной полупрозрачной колбе. Внутри царила невесомость: я плавал, не чувствуя ни веса, ни опоры. Вокруг меня было шестеро других людей — растерянных, полуголых, испуганных. Они кричали на разных языках — кто-то по-французски, кто-то на арабском, кто-то просто визжал. Всё это отдавалось гулом в голове. И тут из полутьмы двинулись какие-то щупальца.

Они были длинные, гибкие, покрытые слизью и металлом одновременно — будто изнутри у них текла ртуть. Щупальца тянулись ко мне, извивались, и, несмотря на мои попытки отбиться, обвились вокруг тела — холодные, влажные, с присосками и какими-то иглами на концах. Они сжали меня, вытащили из колбы, и я почувствовал, как они заворачивают меня в нечто мягкое и липкое — кокон, полупрозрачный, с вязкой поверхностью. Он сжимался, будто дышал. Сквозь него я видел их — тех, кто это делал.

Передо мной стояли существа, от которых перехватывало дыхание: высокие, по два метра ростом, с телами, наполовину состоящими из живой ткани, наполовину — из металла. Глаза — линзы, руки — как инструменты: сверла, щупальца, шланги, лезвия. Они двигались плавно, беззвучно, и при этом излучали слабое, голубоватое свечение. Потом я понял — это были учёные. Только не наши.

— Мне выбрили часть головы, — продолжал он, проводя рукой по тем местам, где из черепа действительно торчали металлические стержни, — вживили электроды. Скачивали информацию — прямо из мозга, на какие-то свои системы. Их компьютеры были неотделимы от них самих: встроенные в тела, как органы. Они что-то анализировали, вводили шланги — в руки, в рот, в уши… даже… туда, — он замялся, отвёл взгляд, — в анус, и брали всё, что могли: кровь, сперму, кишечные палочки, экскременты, образцы тканей. Мне было больно. Очень больно. Я кричал, но никто не слышал.

Он замолк, опустив голову. Тишина повисла между нами, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей.

— С другими было так же, — прошептал он спустя секунду. — Только одному… одному они… — он судорожно сглотнул, — элегантно вынули мозги. Просто достали, как шарик из коробки. И я понял, что мы — подопытные.

Он поднял глаза — блестящие, красные, безумные. И, клянусь, в них на миг мелькнуло нечто, от чего у меня похолодел затылок: не бред, не страх, а память.

— А потом? — спросил я, сам не заметив, как увлёкся его рассказом. Даже забыл про иллюминатор, за которым ночь уже окончательно вступила в свои права. Там, за стеклом, всё затянуло густой, почти материальной мглой. Ни звёзд, ни огней — только редкие серебристые полосы облаков, освещённые луной, да слабое отражение наших дежурных ламп на стекле, превращавшее мир снаружи в холодное безмолвие. Казалось, что самолёт летит не через атмосферу, а скользит по самому краю небытия.

— А потом, — продолжил он, тяжело сглотнув, — нас поместили в какие-то странные помещения, где не было ни верха, ни низа. Гравитация распределялась равномерно для всех направлений. Представьте: передо мной висел человек вверх ногами — всего в десяти сантиметрах от моей головы — и при этом стоял на полу, который для меня был потолком. Всё пространство состояло из таких пересекающихся уровней: можно было перепрыгнуть с одного «пола» на другой «потолок» и оказаться в другом направлении. Там не было ни окон, ни дверей, ни стен — всё выглядело как бесконечный сотоподобный лабиринт. Людей было тысячи. Все с вживлёнными металлическими имплантами, и все — безразличные. Пустые, как куклы. Они даже не пытались разговаривать. От страха, от ужаса — отупели. Ни к себе, ни к другому не проявляли интереса.

Он нервно сглотнул, дыхание сбилось.

— Я же… с этим мириться не собирался. Ходил, искал выход, хоть какую-то трещину в этом аду. Иногда прямо из воздуха выныривали щупальца — хватали кого-то и утаскивали в неизвестность. Никто не сопротивлялся. Меня они почему-то не трогали. Может, ждали своей очереди. Я двигался всё дальше, пока не понял… — его руки задрожали, — понял, что наше пространство замкнуто. Безм