Читать бесплатно онлайн книгу  Граффити. Роман

автор Владимир Поленов

Оглавление

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

Персонажи и события этого романа — плод фантазии автора. Всякие совпадения с реальной жизнью — случайны. Или нет.

Есть некоторые процессы в твоем мире,

которые порой кажутся странными и непонятными.

Ты о них не так часто задумываешься или

не задумываешься вообще, но если о них начать рассуждать, то возникают какие-то сомнения или подозрительные мысли типа: «Что-то здесь не так!» или «А зачем такое вообще нужно?»

⠀

Новая теория жизни. Первый разговор.

Автор — «Я», но не автор этой книги

У всякой истории есть свое начало. У фантастической истории их может быть несколько.

СНТ «Огородник», Подмосковье,

когда-то в недавнем прошлом

Когда я был сопливым пацаном, мы с ребятами иной раз развлекались тем, что разукрашивали старые, покосившиеся заборы неподалеку от нашего дачного участка. Надписи были всякие, и от высокого слога они были, понятно, весьма далеки. Ровненькие, красивые заборы и свежеокрашенные стены мы, как правило, не трогали, потому что знали, как нам влетит за это по первое число. Если, конечно, поймают.

Однажды так и случилось. Мой приятель Валерка каким-то чудом сумел добыть дефицитную тогда краску в виде аэрозольного баллончика. Ну и, конечно, решил потренироваться на, в общем-то, довольно новой дощатой ограде у дома соседа дяди Вити.

На этом заборе около простых железных ворот кривовато висела табличка с надписью «Осторожно, злая собака!» Вообще-то обычно никаких таких собак за заборами нет. В лучшем случае по двору гуляет толстый ленивый кот, который даже не удостоит вас взглядом, если вы вдруг неожиданно для него окажетесь по ту сторону забора.

Но у дяди Вити собака была. Да не просто пес, а злющий ротвейлер по кличке Арнольд, названный, видимо, в честь известного актера в роли Терминатора.

Когда мы просто проходили мимо дома дяди Вити, Арнольд нещадно лаял надсадным басом и упорно провожал им нас, передвигаясь вдоль длинного забора, пока «нарушители» не оказывались на достаточном, по мнению пса, расстоянии от дома. Этот неизменный ритуал так хорошо вписался в наши будни, что мы просто не могли себе позволить его не соблюдать.

Зачем мы выбрали для «граффити» на этот раз не старую развалину, а прилично выглядевший забор у вполне пристойно смотревшегося дома, я не знаю. Может быть, нам хотелось дополнительно позлить недоброго пса, хотя собаки, понятно, надписи не читают, тем более с другой стороны забора. Или же все другие заборы мы уже прошли, и остался только этот.

Знаю одно: тогда мы были большими дураками-несмышленышами, которые не испытывали ни потребности, ни желания хорошенько подумать перед тем, как затевать что-то «развлекательное». Впрочем, кто из нас в том возрасте мог числиться в мудрецах или ревнителях морали…

И вот Валерка приготовил баллончик, а я принялся отвлекать Арнольда, бегая вдоль забора туда и обратно. Пес, как обычно, следовал с той стороны за мной. В какой-то момент я остановился у противоположного от места нахождения Валерки конца забора и принялся «беседовать» с Арнольдом.

Пес моего ласкового голоса не понимал или не хотел понимать и продолжал громко лаять. Дяди Вити, видимо, не было дома, иначе он, конечно, давно бы уже выскочил, чтобы нас прогнать.

Валерка в это время решительно, как заправский бармен, встряхнув баллончик с краской, принялся широкими мазками наносить на забор надпись. Что конкретно должно было там появиться, мы с ним заранее не обсуждали, так что Валерка малевал то, что ему пришло на ум.

«У дяди Вити не все дома!» красовалось на заборе в результате.

Вообще-то наш сосед был вполне нормальным мужиком, только не очень общительным. К нам он заходил, по-моему, раз и два за несколько лет и то лишь для того, чтобы одолжить какую-то мелочь по хозяйству. Свои «долги» нам он всегда возвращал, хотя мама и пыталась отнекиваться, резонно замечая, что все это, действительно, мелочи.

Так что с разумным поведением у дяди Вити было все в порядке. Только вот недавно, как рассказывали, от него ушла жена, и он остался один в своем просторном, по свидетельству местных старожилов, доме. Нас и Валериных родителей дядя Витя к себе не приглашал. От других соседей мы узнали, что расстаться с мужем жену дяди Вити заставили его «занудность», нежелание развлекать ее походами в кино, театр или на дискотеку (она была, надо сказать, заметно моложе супруга). Да и работа его техником в соседнем лесхозе не приносила, видно, того дохода, на который рассчитывала жена.

По малолетству мы, конечно, не задумывались над такими грустными историями, тем более что до подобного рода житейских передряг нам с Валеркой было еще ох как далеко…

Мой приятель, если судить по его многозначительным подмигиваниям, был очень горд тем, что фраза на заборе получилась у него «забористой», то есть довольно двусмысленной. В нашем классе он был любимцем учительницы по русскому языку и литературе, там как пытался сочинять стихи и рассказы. И это получалось у него, по словам Рены Александровны, совсем не плохо. Она даже доверяла Валерке иной раз проверять вместо себя сочинения и диктанты учеников и — вот здОрово! — выставлять им оценки. Правда, после такой проверки у всех его одноклассников почему-то оказывались сплошь пятерки и четверки. Причем пятерок было гораздо больше. Как, впрочем, и исправлений в текстах, сделанных явно не авторской рукой…

Только вот заборное творчество Валерки в этот раз никто не оценил. Случилось так, что в тот момент, когда мой приятель, стоя в некотором отдалении от забора, наслаждался разглядыванием своего творения, мимо проезжал на машине его отец, возвращавшийся из города. Увидев нас, он притормозил.

Ему не надо было ничего объяснять. Выйдя из машины, папаша без слов огрел Валерку подзатыльником, хотя и не очень сильно. Баллончик с краской выпал из Валеркиных рук и покатился на дорогу. Там он тут же попал под колеса проезжавшего мимо автомобиля. Краска выдавилась из баллончика и расползлась на дороге большим ярко-красным пятном, очень похожим на кровь.

— Пойдем, бесстыдник, — взяв твердой рукой Валерку за воротник куртки, глухим голосом проговорил его отец и повел парня к машине. На меня он только пристально, с недобрым прищуром посмотрел, но ничего не сказал.

Валерка с отцом уехали, а я, растерянный, так и остался стоять у забора. Даже Арнольд притих, явно не понимая, что ему со мной делать дальше.

В это время на проселочной дороге возобновилось движение. Сплюснутый баллончик перекатывался по дорожному полотну от машины к машине. Наконец, отброшенный колесом в сторону, он попал мне прямо под ноги. Я тут же его от себя рефлекторно отшвырнул.

До меня вдруг стало доходить, что мы сотворили несусветную глупость, по сути, ни за что оскорбив и обидев дядю Витю. Хорошо, что его нет дома и он не видит этой дурацкой надписи на своем заборе. Но что будет, когда он вернется домой?

У меня теперь было такое чувство, что не Валерка, а я получил подзатыльник, и у меня реально заболела голова.

Я думал в первую очередь о содержании надписи, а не о том, что мы к тому же еще испортили внешней вид ограды. На нее уже стали обращать внимание проезжавшие мимо водители и их пассажиры. Кто-кто из них, догадавшись об авторстве «граффити», даже погрозил мне из окна машины кулаком, неслышно для меня выругавшись в мой адрес.

Пока я, неловко переступая с ноги на ногу, корил себя, что не остановил Валерку и вначале даже не спросил его, что тот намерен намалевать на заборе, появилась машина его отца — дяди Паши. Оттуда, неуклюже скособочившись, вылез понурый приятель.

Дядя Паша вышел из машины следом за ним, открыл багажник, вытащил оттуда четыре большие банки с краской и огромную кисть. Бросив косой взгляд на меня, по-прежнему застывшего в растерянной позе, дядя Паша вновь наклонился к багажнику и достал оттуда вторую кисть неменьшего размера.

— Иди сюда, — поманил он меня к себе пальцем, и я, наконец, стронулся с места.

— Здрасьте, дядя Паша, — неуверенно проговорил я, стараясь не глядеть на отца Валерки.

Дядя Паша не ответил и небрежным жестом, точно выразившим его отношение к соучастнику «преступления», сунул мне в руку вторую кисть, а первую протянул Валерке со словами:

— Замажьте это ваше… граффити, а заодно и покрасьте весь забор заново. Думаю, краски хватит. А с Виктором мне из-за вас придется объясняться, когда он здесь появится. Работайте, маляры, вашу мать!

Дядя Паша сел в машину и уехал. Мы с Валеркой еще пару минут оставались стоять у дороги, провожая взглядом автомобиль, и только потом понуро побрели к ограде.

Нам, можно сказать, повезло, что изначальная краска на заборе была темной, и поэтому скрыть за новым слоем Валеркины красные каракули было, в общем-то, не так уж сложно.

Банки с краской были, понятно, куда тяжелее аэрозольного баллончика. Но смущало нас не это, а перспектива провести остаток дня, а то и, возможно, часть вечера и ночи за покраской длинного забора под истошный лай Арнольда. Тогда нам не избежать недовольства и ругани соседей, а значит, и новых неприятностей выше крыши.

Пес, правда, к нашему изумлению, лаять перестал и только внимательно наблюдал за нами, усевшись перед своей собачьей будкой. Видно, Арнольд верно оценил для себя ситуацию и решил, что не стоит тратить на нас свои силы. Во всяком случае, до тех пор, пока мы чем-то заняты по другую сторону забора.

Звук мерно ползающих по заборным доскам кистей, казалось, даже убаюкал пса, потому что Арнольд, понаблюдав за нами, положил голову на передние лапы, прикрыл глаза и стал уютно посапывать, очевидно, радуясь своим собачьим снам, в которых он, не исключено, разрывает нас на части…

Когда мы закончили с покраской, на дачный поселок уже опустилась ночь. Тусклые фонари едва освещали проселочную дорогу. Последние метры забора нам пришлось красить, подсвечивая себе фонариками в смартфонах, пока не разрядились аккумуляторы.

Вот дядя Витя удивится свежеокрашенному забору, когда вернется домой!

Надо сказать, что краска, которую обнаружилась в гараже Валеркиного отца, по счастью, не сильно отличалась от оригинального колера забора дяди Вити. Так что преображение было хоть и заметным, но все же не слишком бросающимся в глаза.

На следующее утро мы с Валеркой по требованию его отца вместе с ним подъехали к дому дяди Вити, чтобы убедиться, что с забором все в порядке. Конечно, кое-где новая краска легла не совсем ровно: нам ведь пришлось красить частично в темноте. Но в целом хотелось думать, что с сокрытием следов «преступления» мы справились.

Скользнув взглядом по ограде, мы с Валеркой синхронно уставились на задумчиво почесывавшего подбородок дядю Пашу, ожидая его вердикта.

— Ну что же, — медленно, цедя слова, проговорил Валеркин отец, — на мастеров-лакокрасочников вы, конечно, не тянете, но хотя бы ваши каракули больше не видны…

— И не дай вам бог повторить что-нибудь подобное! — резким тоном бросил нам дядя Паша, видимо, будучи не вполне уверенным в том, что наша подростковая дурость на этом плохом примере себя исчерпала.

Мы с Валеркой облегченно вздохнули, переглянувшись, и вдруг до нас дошло, что мы не слышим привычный надрывный лай Арнольда.

Я осторожно приблизился к забору и попробовал заглянуть за ограду через щель между досок. Пес неподвижно лежал около своей будки и тихо скулил. На то, что происходило за забором, он не обращал никакого внимания. Это было странно.

Дядя Паша медленным шагом прошелся вдоль забора, уверенной рукой указал нам на огрехи наших «лакокрасочных» работ, затем вернулся к машине. Достав из багажника остатки краски и кисточки, он опять же без слов вручил их нам и уехал.

С трудом размяв почти засохшие кисти, мы довольно быстро докрасили забор, занесли банки с краской и кисти к Валерке домой и с гордым чувством исполненного долга пошли купаться на речку. Правда, грести в воде правой рукой мне и, думаю, также Валерке было не очень приятно: рука побаливала от беспрестанных движений кисти накануне. К вечеру, однако, и этот след от неприятного приключения с забором ощущаться перестал.

Через два дня от соседки по даче мы узнали, что дядя Витя скончался в московской больнице от острой сердечной недостаточности.

— Он так переживал уход жены, что сердце вот и не выдержало! — причитала соседка, время от времени смахивая уголком фартука слезы из глаз. — А ведь был еще совсем молодой…

Первой мыслью, которая по странности пришла мне в голову, была: «Зря только забор красили!» Но я тут же ее устыдился и вроде бы даже покраснел. К счастью, мысли пока еще никто читать не умеет, и можно было не опасаться, что кто-то меня сейчас на этом поймает и осудит.

«Слава богу, что он не увидел этой дурацкой надписи», — была вторая моя мысль. Но затем я постарался быстро отогнать от себя всякое воспоминание о заборе, красках, кистях и наших «граффити». Впереди еще было много погожих летних дней и немудреных дачных радостей.

Арнольда забрал к себе племянник дяди Вити (своих детей у нашего соседа не было), который жил в большой квартире Москве с женой и восьмилетним сыном.

Дом так неожиданно ушедшего из жизни дяди Вити долгое время пустовал. Но потом как-то вдруг в него заселились другие люди: семья с тремя или четырьмя детьми, с доброй и игривой собакой — золотистый ретривер — по кличке Макс и толстым британским котом по имени Сэр Мартин.

Забор они сначала перекрасили более светлой краской, а затем, некоторое время спустя, обклеили снаружи новомодной фотосеткой с цветочным декором. Все выглядело красиво летом, но, по мне, очень странно смотрелось зимой. Впрочем, новых владельцев жилища это, как видно, не смущало.

В доме началась другая жизнь…

                                               * * *

Берлин-Шёнеберг,

9 час. 43 мин. среднеевропейского летнего времени

В гостинице я плотно позавтракал. Впрочем, что значит плотно, если говорить об обычной гостинице в центре западной части Берлина: чай, кофе, круассаны, вареные яйца, экономная нарезка безвкусной колбасы и сыра, диетический йогурт, апельсиновый сок. Вот и весь набор — типичный и скучный.

Но я не жалуюсь. Sylter Hof — вполне приличный отель для своей категории. Просто во мне говорит путешественник, который уже много чего повидал в этой жизни и потому избалован завтраками в отелях в разных частях света. Пожалуй, исключая Европу, если не брать, конечно, совсем крутые пятизвездочные отели. Правда, и там в последнее время стали экономить с набором блюд для завтрака. Похоже, тоже тяготеют к здоровому образу жизни: главное — не объедаться.

Sylter Hof в начале 20-х годов нашего века чуть было не снесли. Спасли отель строительный кризис, а также отказ банков финансировать новый проспект и перемена собственника.

Ну и слава богу, что отель устоял. Мне лично в нем нравится…

Идти по Kurfürstenstrasse до станции метро Wittenbergplatz меньше 10 минут. Маршрут спокойный, неспешный. Только перед входом в знаменитый универмаг KaDeWe заметно оживление: шумно галдят собравшиеся небольшой стайкой туристы арабского вида. Ругается какая-то местная дамочка, которой «пришельцы», по ее словам, мешают войти в магазин.

Почти у самого входа в метро расположились «наперсточники» — нечесаные балканские парни, уже не первое десятилетие вытягивающие деньги у простаков.

Один из «трюкачей» попытался поймать меня за рукав, когда я проходил мимо. Но я увернулся и тут же услышал вслед прозвучавшее сквозь зубы замысловатое ругательство на непонятном языке. Ну не похвалу же он хотел мне воздать!

Нырнув в метро, я поискал нужное мне направление, прокомпостировал заранее купленный билет и стал ждать поезда на платформе.

Кругом было как-то мрачно, грязно, тускло. Немногочисленные пассажиры подземки стояли в ряд со мной с неулыбчивыми, озабоченными чем-то лицами. На какой-то момент я даже почувствовал себя не в Берлине, а в Москве, где в часы пик, особенно зимой, черно-серая масса постоянно спешащих людей не способна поднять настроение.

В полупустом вагоне, который при движении постоянно шумно трясся на рельсах, на сиденье прямо напротив меня уютно устроилась с книгой в руке симпатичная молодая девушка. Причем вначале меня привлекла книга, потому что это как-то нетипично для молодежи, да и тех, кто постарше, в нынешние времена.

Одета она была в прямого покроя джинсы, футболку с незамысловатым принтом и зеленоватую легкую куртку. На ногах — неброские, но явно не дешевые кроссовки модной марки. Ее длинные рыжевато-красноватые волосы мягкими волнами падали ей на плечи и покачивались в такт движению поезда. Аккуратные, не слишком крупные, но удачно вписывающиеся в овал лица очки как-то естественно дополняли ее образ. Немного мешали тонкие проводки от наушников, терявшиеся где-то на уровне груди.

То есть она читала и одновременно слушала музыку? Впрочем, я и сам так часто делаю дома.

— Что?! — почувствовав мой взгляд, девушка подняла голову и несколько ошеломила меня этим односложным вопросом.

— Добрый день, — пробормотал я еле слышно в ответ в надежде завязать разговор. Куда там!

Попутчица тряхнула головой, что могло означать как «и вам того же!», так и «отстань от меня!».

Я быстро отвел от нее глаза и стал пристально рассматривать мелькающие за окнами виды Берлина.

На самом деле меня занимали сейчас не столько городские пейзажи, сколько картинки из недавнего прошлого. Девушка в вагоне городской надземки живо напомнила мне золотоволосую Маринку, с которой когда-то, в студенческие годы, мы любили холодными зимними вечерами часами бесцельно кататься в относительно теплом московском метро.

Денег на кафе и рестораны, понятно, не хватало. Дома у Маринки и у меня были родители. В метро нам никто не мешал. Толпы людей мы не замечали. Шума метропоездов не слышали. Мы никуда не спешили, все говорили и говорили друг с другом, вернее, не закрывала рот больше Маринка. А когда она уставала от своего безудержного потока речи, мы просто молчали, взявшись за руки и глядя в глаза друг другу. В те моменты нас не очень интересовало, что подумают люди вокруг. Да и пассажирам метро, как это обычно бывает в большом суетливом городе, в общем-то, не было до нас никакого дела.

Любили мы друг друга? Нам казалось, что да. Но когда после окончания мединститута Маринка по собственному желанию отправилась на три года работать в глубинку, любовь довольно быстро сошла на нет, как и телефонные звонки и СМС. Может быть, она уже вернулась в Москву, а может быть, и нет…

На станции «Бундестаг» я вышел из поезда, поднялся наверх и направился в сторону здания германского парламента.

Снизу хорошо было видно мельтешение фигурок людей на винтовых пролетах 20-метрового прозрачного купола бундестага, желающих насладиться видами на город с большой высоты.

Небо над Берлином в этот день было таким же прозрачно-голубым, как и купол бундестага. По серовато-коричневой глади Шпрее гордо проплывали стрекотавшие двигателями прогулочные катера. На лужайках перед бундестагом резвились детишки под присмотром мамаш и неусыпным оком стеклянной громады ведомства канцлера по соседству.

У входа в кассы бундестага толпилась очередь за бесплатными билетами на вход. Очередь была какая-то беспокойная, неровно двигавшаяся, как будто кто-то все время пытался проскочить вперед. Впрочем, с немцами такие московские финты не прокатят — наглецов осадят самым жестким образом.

Слава богу, мне стоять там было не нужно: билет по интернету сэкономил время.

До купола, как и все посетители бундестага, я, конечно, доберусь. Но сначала мне надо найти автографы советских солдат, сохранившиеся на стенах бывшего рейхстага с мая 1945 года. Одно из «граффити», как иногда здесь именуют эти пронзительные надписи, оставленные дрожащей от волнения солдатской рукой, оставил мой прадед, Иван Авксентьевич. Он ушел из жизни уже давно, но неизбывный след его здесь, в Берлине, остался. И я хочу к нему прикоснуться.

О прадедушке мне рассказывал мой отец. В нашей тогдашней скромной квартирке на Сущевском валу он доставал иной раз с верхней полки старого шифоньера блестящую металлическую коробочку. Обычно она пряталась под грудой постельного белья и удивительным образом сохраняла свой блеск без всякой чистки.

Отец бережно вынимал из коробки медали и ордена своего деда, завернутые для сохранности в промасленную бумагу с обтрепанными краями. Сидя за нашим круглым обеденным столом, он долго разглядывал их под мягким светом подвесного тканевого абажура, который никак не хотел менять.

Отец смотрел на награды, как будто видел впервые, перебирал их своими длинными тонкими пальцами, поглаживая теплый металл. Потом протягивал коробочку мне, наверное, для того, чтобы я мог каждый раз вновь осознать, какую ценность мы храним у себя дома — память о прадеде, память о войне, ее жертвах и героях.

Когда я был маленьким, я не очень-то это все понимал. Меня привлекали в прадедушкиных наградах их блеск и сияние, а еще мелодичный звон орденов и медалей, выстроенных в ряд на потертых пиджаках и старых форменных тужурках ветеранов.

И только много позже, когда мы шли с отцом по Москве с портретом прадеда в нескончаемых колоннах «Бессмертного полка», я стал понимать, сколько на самом деле весят в нашей жизни эти ордена и медали и почему по-настоящему бессмертны те, кто заслужил их на поле боя.

В этой коробочке был и немецкий Железный крест.

Когда я увидел его в первый раз, я спросил отца:

— А что, наш прадедушка был разведчиком? Он работал в тылу врага? И это немцы его наградили?

— Нет, — отвечал отец, — он был простым солдатом. Просто как-то после одного из боев он в одном из фашистских окопов обнаружил молодого раненого, скулящего от боли немца, которого свои, отступая, бросили одного умирать. У него уже не было сил сопротивляться, да и свой автомат он, прикрывая рану на груди, вряд ли рассчитывал поднять. Дед мог бы застрелить его, но пожалел парня и вытащил его из окопа, не забыв захватить в качестве трофея немецкий автомат. Крепко ухватив раненого врага за ворот шинели, дед по сырой земле отволок его к нашим позициям.

— А что было дальше? — мне действительно было интересно узнать, как поступили с немцем в расположении наших войск.

— Он тут же попал к нашим разведчикам, — продолжал отец, — а те быстро выжали из него всю информацию о подразделении, в котором он служил, о задачах, которые ставили перед солдатами фашистские офицеры, обо всем, что нужно было знать нашему командованию.

— А потом он умер? — видимо, «по наследству» проникнувшись сожалением к врагу, спросил я отца.

— Нет, — как-то странно посмотрев на меня, ответил он. — Мы же не фашисты. Раненому немцу наши сердобольные медсестры обработали рану, перевязали ее, сделали обезболивающий укол, и тот, как говорят, забылся беспокойным сном. Деда поставили часовым перед санитарной палаткой со словами: «Ты притащил его, ты и охраняй!..».

— Дед был, конечно, не очень рад перспективе бессонной ночи, — рассказывал дальше отец. Казалось, ему доставляли удовольствие эти доставшиеся от предка воспоминания. — Но что было делать: приказ есть приказ.

Посреди ночи дед услышал в палатке какой-то шум. Заглянув в нее, он нашел немца свалившимся с невысокой лежанки. Сил самому взобраться вновь на нее у того, понятно, не было. Деду опять пришлось брать пленного в охапку, чтобы вернуть того на нехитрое ложе.

Немец застонал. Дед собрался выйти наружу, к своему посту, но парень потянул его за рукав с неожиданной для раненого силой.

— Отвяжись, — недовольно сверкнул глазами в сторону немца дед Иван, но тот его не отпускал.

— Bitte, — шептал немец, — bitte…

— Отстань, гад, — совсем уж разозлился дед, не раз уже пожалев, что связался с этой фашистской обузой.

Немец, не отпуская его, другой рукой, превозмогая боль, вытащил откуда-то из глубин своей потрепанной, грязной шинели Железный крест и протянул его деду Ивану:

— Bitte… Für dich… Danke…

И тут до деда Ивана дошло, что немец хочет таким образом отблагодарить его за спасение. Ничего другого ценного у него, понятно, не было.

Первой мыслью деда было швырнуть нацистскую награду на земляной пол палатки и быстро выскочить из нее. Но потом он все-таки нерешительно, не сразу взял ее из руки парня и, не глядя, сунул в карман. Как ни странно, чужой орден не обжег его, не воспламенился в галифе и, конечно, ни сейчас, ни потом не напоминал о себе позвякиванием, как обе — на тот момент — медали на застиранной гимнастерке деда отца и, значит, моего прадеда.

Утром следующего дня немецкий солдат умер от ран. Его вынесли из санитарной палатки и похоронили тут же, в лесу. Сначала думали просто закопать тело, присыпать землей и сровнять могилу. Но старший лейтенант, командир деда Ивана, приказал насыпать над ней небольшой холмик, чтобы было, как он сказал, по-христиански…

Всю войну немецкий Железный крест отец моего отца проносил с собой, постоянно перекладывая его из карманов галифе в вещмешок, а оттуда — в продмешок, в противогазную либо патронную сумку. В какие-то моменты он сам уже не знал, куда засунул свой трофейный «сувенир» и начинал судорожно рыться в своих вещах.

— Ты что, парень, потерял кисет с махоркой? — участливо интересовался у деда Ивана кто-нибудь из сослуживцев, протягивая ему свежеизготовленную самокрутку.

— Ну да, — приходилось отвечать деду Ивану, чтобы ненароком не раскрыть свой секрет, и затягиваться крупкой самокруткой, давясь затем от жестокого кашля.

Бойцы вокруг незлобиво смеялись, хлопали деда Ивана по плечу и удалялись по своим делам. Очередной бой с фашистами предстоял всем им уже совсем скоро…

Словом, мест, где спрятать в тогдашней униформе такую «улику», как Железный крест, было довольно много. Главное, чтобы об этом не знал никто, кроме самого деда Ивана. Иначе… Об этом не хотелось даже думать. Как почему-то не хотелось ему избавляться от Железного креста, сам факт наличия которого у красноармейца мог бы вполне привести его к знакомству с беспощадным Смершем.

Тайну удалось сохранить…

В здании бывшего рейхстага немноголюдно. Во всяком случае, на нижнем этаже. Куда-то спешат с озабоченными лицами молодые люди, сбросившие пиджаки по случаю летнего тепла, но не решившиеся избавиться от галстуков. Кое-кто из них еще не разобрался до конца в этикете и предпочитает щеголять при галстуке, но в сорочке с коротким рукавом, к тому же на американский манер с воротником button-down, то есть с уголками на пуговицах. И этим становится похож на водителя берлинского автобуса.

Все эти парни — явно трудяги из офисов парламентариев, которые, наскоро перекусив в кафетерии на первом этаже, рвутся вновь к своим рабочим столам с фотографиями жен и детей в серебряных рамках, ноутбукам, копировальным машинам, к кулерам с «самой полезной» водой. Короче, к каждодневной рутине.

Смешавшись с этой однородной группой, я миную кафетерий и тут же оказываюсь перед тем, к чему я шел и должен был прийти.

Автографы советских солдат на стенах рейхстага майскими днями 1945 года. Их многие тысячи, намалеванных углем или мелом дрожащей от волнения, радости и гордости за нашу Победу солдатской рукой. Чудо, что они сохранились и что я могу теперь к ним прикоснуться.

Довольно быстро я обнаружил в плотной паутине граффити на стенах и колоннах то, что искал: «Берлину крышка! Привет Москве!». Это написал мой прадед. Он сам поведал об этом моему отцу. Днями позже кто-то подставил к этой надписи всем нам памятную дату: 9.05.1945. Иван Авксентьевич в последние годы своей жизни все собирался съездить в Берлин, пройтись по его бурлящим жизнью улицам и, конечно, заглянуть в бывший рейхстаг, где он когда-то, как его многие друзья-сослуживцы и совсем незнакомые бойцы, оставил свой автограф. Жаль, что с этой поездкой так ничего и не вышло: стариковские болезни помешали реализовать мечту.

Сохранившихся на стене солдатских автографов было так много, что пришлось изрядно напрягать глаза, чтобы их прочитать. Кто-то писал коротко, как мой прадед: «Мечта сбылась!», «А если нужно мы придем еще!» (запятые солдат сэкономил, но его слова не стали от этого менее звучными и сильными). Кто-то нашел время развернуть его мысль: «За налеты на Москву, за обстрел Ленинграда, за Тихвин и Сталинград. Помните и не забывайте, а то можем и повторить». Тут все запятые на месте, скорее всего, автор — советский офицер.

Думая об этом, я пытался дотянуться до прадедовской надписи, хотел потрогать ее, убедиться в ее реальности. Поначалу у меня это не очень получалось — не хватало каких-то пары сантиметров. При этом я постоянно оглядывался вокруг себя, как будто опасаясь, что совершаю нечто предосудительное. Но строгих предупреждений типа «не прикасайтесь» с непременной вежливой немецкой добавкой bitte я нигде рядом не увидел.

Да и, казалось, никто из спешащих в свои офисы служащих бундестага или неспешно фланирующих экскурсантов не обращал на меня ни малейшего внимания. Покрутив еще раз головой и вытянувшись до предела вверх, встав на цыпочки, я наконец-то достал до желанного граффито и притронулся к нему.

Вначале я ясно ощутил шершавую прохладу бетона, затем, когда медленно провел подушечками пальцев по неровным буквам, неожиданно почувствовал, что стена с автографами советских солдат уплывает от меня куда-то вверх. Потом в глазах у меня почернело…

— С вами все в порядке, молодой человек? Вы меня слышите? Вам вызвать врача? — чем-то знакомое, хотя и слегка размытое лицо с большими карими глазами, скрытыми за стеклами тонких безободковых очков, склонилось надо мной.

«Почему я смотрю на это лицо снизу вверх? — подумалось мне. — Я лежу на полу?!»

Спиной я тут же ощутил колющую прохладу мраморного пола. Склонившееся надо мной лицо постепенно стало приобретать более четкие очертания.

Я узнал ее: это была девушка из метро, которая сидела в вагоне с книгой в руках прямо напротив меня.

— Wie heißen Sie? — спросил я ее. — Как вас зовут?

Задав этот вопрос, почему-то почувствовал, что мой немецкий неожиданным образом существенно преобразился в лучшую, почти что идеальную сторону. Поймал себя на том, что думаю по-немецки. Повторил свой вопрос:

— Wie heißen Sie?

Девушка из метро покрутила головой вправо-влево, обнаружила, что вместе с ней надо мной, по-прежнему лежащим на полу, заботливо, с желанием помочь склонились и другие посетители бундестага, в основном, как это часто бывает, женщины. Ей, видимо, подумалось, что надо поскорее дать ответ, иначе все внимание собравшихся вокруг меня будет сконцентрировано на ней.

— Ich bin Saskia, — торопливо почти шепотом проговорила моя попутчица. — Und Sie sind?..

— Christoph, — неожиданно для себя уверенно произнес я.

«Это мое имя? Почему я — Кристоф? Ведь меня зовут вроде бы совершенно иначе… Но как?» — все эти мысли роем пронеслись у меня в голове, и я предпринял попытку привстать, опираясь на правую руку.

— Кристоф, давайте я вам помогу. — Девушка осторожно, но вместе с тем достаточно твердо взяла меня за свободную левую руку.

С помощью Саскии, но в общем-то без особых усилий я поднялся на ноги. Собравшаяся было с тревогой вокруг меня группа туристов, облегченно выдохнув, быстро растворилась в коридорах бундестага.

— Вы можете идти? — спросила девушка, по-прежнему сохраняя на лице заботливое и немного обеспокоенное выражение.

Поднявшись, я посмотрел сверху вниз на свои ноги, будто желая убедиться, что они в наличии, и ответил утвердительно:

— Кажется, да…

Потом я еще раз взглянул на свои ноги, и у меня засосало под ложечкой: почему-то на мне были не джинсы, в которых, как мне помнится, я пришел в здание бундестага, а костюмные, с идеальной стрелкой темно-синие брюки. А вместо своих белых кроссовок моей любимой марки с тремя полосками на ногах обнаружились черные до блеска начищенные стильные туфли-оксфорды — какой марки, я, понятно, не знал. Да и не это было в тот момент для меня самым главным вопросом.

Я провел по себе руками сверху вниз, как будто что-то искал в карманах. Легкой бежевой куртки, которая еще недавно была на мне, я не обнаружил. Вместо нее я увидел на себе плотно прилегающий пиджак того же цвета и материала, что и брюки. Под ним — светло-голубая футболка в тон. Я нащупал также брючный ремень из отличной, судя по всему, кожи с неброской пряжкой темного цвета. Вроде бы раньше я никогда так не одевался.

— Вы что-то потеряли? — продолжая пристально наблюдать за моими телодвижениями, осведомилась Саския.

— Да вроде бы нет… — неуверенно произнес я.

У меня возникло ощущение, что я потерял… себя — помнил только, как ехал на метро в бундестаг, встретил в поезде эту девушку, как вошел в здание бывшего рейхстага. Но что было дальше, полностью выветрилось из моей головы. Как, впрочем, и то, что было до поездки в метро.

— Вы здесь работаете? — Саския по-прежнему не отходила от меня, но я не могу сказать, что это как-то меня стесняло.

— Где? — рассеянно спросил я, пытаясь сосредоточиться на том, что происходило со мной в данный момент времени.

— Ну, здесь, в бундестаге.

— Наверное, нет, — неуверенно отвечал я, не очень представляя себе, что я вообще здесь делаю.

— Почему наверное? — Саския вскинула голову и растерянно обвела всего меня взглядом. — Вы ничего не помните? Вы ударились головой? У вас амнезия?

Ее явное беспокойство выглядело совсем не так, как в голливудских фильмах, когда прохожие останавливаются у лежащей на асфальте и уже отходящей в мир иной жертвы ДТП и с фальшивой заботливостью в голосе спрашивают: «Are you OK?»

Пока я раздумывал, что мне ответить Саскии, к нам размеренным шагом направился дежуривший в холле здания бундестаговский полицейский. Краем глаза я видел, как кто-то из посетителей парламента, видимо, заметивший, что со мной что-то не в порядке, указал стражу порядка на меня.

Полицейский сред