Последний аккорд пианистки
Глава 1: Концерт прерван
Вот скажите мне, почему я, Валентина Сергеевна Соколова, учительница музыки в самой обычной московской школе, вечно попадаю в такие истории, от которых нормальные люди шарахаются как от чумы? Ну что мне стоило в тот проклятый вечер остаться дома, заварить чай с малиновым вареньем и посмотреть любимый сериал про ментов? Но нет же, потянуло меня на культурное мероприятие!
А началось всё с того, что моя подруга Людмила Петровна, завуч нашей школы, вручила мне билет на концерт классической музыки в консерватории. Билет был, надо сказать, не бесплатный, а очень даже дорогой — в первом ряду партера. Откуда у Людки такие деньги, ума не приложу, ведь зарплата у завуча не намного больше моей учительской. Но когда я осторожно поинтересовалась, она загадочно улыбнулась и сказала:
— Валя, дорогая, есть у меня один знакомый… Очень интеллигентный человек. Вот он и подарил.
Ага, знакомый! Мне уже сорок два года, и я прекрасно понимаю, что означает такой подарок от «знакомого». Людка, видимо, завела себе кавалера и теперь стесняется признаться. Ну и пусть, в её возрасте это только похвально. Главное, чтобы этот кавалер не оказался женатым альфонсом, как тот предыдущий, который «одолжил» у неё пятьдесят тысяч рублей и растворился в московских просторах.
Но билет есть билет, а я давно не была на серьёзном концерте. Всё больше детские утренники да школьные мероприятия. Поэтому я решила культурно провести субботний вечер.
Долго думала, что надеть. В моём шкафу висело три платья: одно — на выпускной, слишком нарядное для концерта, второе — повседневное, но с пятном от борща на рукаве, а третье — чёрное, строгое, но зато подходящее для любого случая. Выбрала чёрное, добавила мамины жемчужные бусы и решила, что выгляжу вполне респектабельно.
В консерватории было многолюдно. Публика подобралась интеллигентная: дамы в мехах и с аккуратными причёсками, господа в костюмах-тройках с галстуками. Я почувствовала себя немножко не в своей тарелке — всё-таки учительская зарплата не позволяет одеваться как московская богема.
Программа обещала быть интересной. В первом отделении выступал камерный оркестр под управлением дирижёра Игоря Владимировича Павлова. Фамилия показалась мне забавной — представила, как его в детстве дразнили одноклассники. Во втором отделении был объявлен сольный концерт знаменитой пианистки Елизаветы Моржовой.
О Моржовой я, конечно, слышала. Она была звездой первой величины, гастролировала по всему миру, записывала диски, жила на широкую ногу. В музыкальных кругах про неё ходили разные слухи: и о романе с известным композитором, и о скандале в Парижской опере, и о том, что она якобы крайне неприятна в общении. Но играла она действительно божественно.
Первое отделение прошло замечательно. Оркестр исполнил «Времена года» Вивальди, и я даже прослезилась — так красиво было. Дирижёр Павлов управлял музыкантами очень энергично, размахивал руками, как мельник крыльями, и было видно, что он полностью погружён в музыку.
В антракте я пошла в буфет выпить чаю с пирожным. Цены там были, конечно, космические — за крохотное эклерчико просили триста рублей, но делать нечего, культура требует жертв. Рядом со мной в очереди стояла изящная блондинка лет тридцати в дорогом костюме. Она нервно теребила сумочку и что-то бормотала себе под нос.
— Простите, — не выдержала я, — вы не волнуетесь? Концерт же замечательный!
Блондинка вздрогнула и посмотрела на меня испуганными глазами:
— Да нет, что вы… Просто я… я работаю с Елизаветой Викторовной. Я её импресарио. Анна Крутова.
Значит, импресарио. Интересно, а много ли зарабатывают эти импресарио? Судя по костюмчику, неплохо.
— А что, с пианисткой проблемы? — поинтересовалась я.
Анна Крутова покачала головой:
— Елизавета Викторовна… она очень талантливая, но сложная. Всё время переживает перед выступлениями. Вот и сегодня с утра капризничает, говорит, что не будет играть, что у неё плохое предчувствие.
— Ну, это нормально для артистов, — успокоила я её. — У нас в школе девочки перед концертами тоже нервничают.
— Да, наверное, вы правы, — вздохнула Анна. — Просто в последнее время она какая-то особенно нервная. Говорит, что за ней кто-то следит.
Звонок оповестил о начале второго отделения, и мы разошлись по своим местам. Я устроилась в своём кресле первого ряда и приготовилась наслаждаться музыкой.
Елизавета Моржова появилась на сцене под аплодисменты. Высокая, стройная, в длинном чёрном платье, с тёмными волосами, собранными в строгий пучок. Красивая женщина, но в её лице было что-то напряжённое, почти болезненное. Она поклонилась залу, села за рояль и положила руки на клавиши.
Первым номером была «Лунная соната» Бетховена. Я закрыла глаза и погрузилась в волшебный мир звуков. Моржова играла потрясающе, каждая нота звучала как живая, и мне казалось, что я слышу не просто музыку, а чью-то исповедь.
Но вдруг что-то изменилось. Мелодия стала путаться, будто пианистка забыла ноты. Я открыла глаза и увидела, что Елизавета странно покачивается на стуле. Её лицо побледнело, руки дрожали.
— Что с ней? — прошептала сидевшая рядом дама в норковой шубе.
А потом всё случилось очень быстро. Елизавета Моржова вдруг схватилась за горло, издала какой-то хрипящий звук и рухнула прямо на клавиши рояля. Инструмент издал жуткий диссонанс, и в зале повисла мёртвая тишина.
Первой опомнилась я. Может, оттого, что в школе постоянно приходится оказывать первую помощь расшибившимся ученикам. Я вскочила с места и бросилась на сцену. За мной потянулись ещё несколько человек.
Елизавета лежала неподвижно, её лицо приобрело синеватый оттенок, глаза были закрыты. Я попробовала найти пульс — ничего. Попыталась сделать искусственное дыхание, но было поздно. Знаменитая пианистка была мертва.
— Вызывайте «скорую»! — закричала я. — И милицию!
В зале началась паника. Дамы в мехах взвизгивали, мужчины суетились, кто-то уже говорил по телефону. Появился дирижёр Павлов, его лицо было белее мела:
— Боже мой, что случилось? Что с ней?
— Сердечный приступ, наверное, — предположил кто-то из публики.
Но я подумала по-другому. Уж больно странно всё выглядело: как Елизавета схватилась за горло, как быстро посинела… Нет, это было похоже не на сердечный приступ, а на отравление.
Через десять минут консерватория кишела милиционерами и врачами. Врач «скорой помощи», осмотрев тело, нахмурился:
— Странно. Похоже на острое отравление. Нужно делать экспертизу.
А следователь, молодой мужчина в сером костюме, начал опрашивать свидетелей. Дошла очередь и до меня.
— Вы первой бросились на помощь? — спросил он. — Майор Петров, кстати.
— Валентина Сергеевна Соколова, учительница музыки, — представилась я. — Да, я сидела в первом ряду, сразу увидела, что с пианисткой что-то не то.
— А что именно показалось вам странным?
Я рассказала про то, как Елизавета схватилась за горло, как быстро посинела. Майор Петров записывал всё в блокнот.
— Скажите, а вы знали покойную лично?
— Нет, только по имени. Но в антракте разговаривала с её импресарио. Анна Крутова. Она говорила, что Елизавета Викторовна в последнее время нервничала, боялась, что за ней кто-то следит.
Глаза следователя загорелись:
— Интересно. Где сейчас эта Крутова?
Мы оглянулись. Анна Крутова стояла у стены, бледная как полотно, и тряслась как осиновый лист.
— Вон там, — показала я.
Петров подошёл к импресарио и заговорил с ней. А я осталась стоять рядом с роялем и думать. Интуиция подсказывала мне, что это не просто несчастный случай. Кто-то намеренно убил знаменитую пианистку. Но кто и зачем?
Я посмотрела на ноты, лежавшие на пюпитре рояля. «Лунная соната» Бетховена. Обычные ноты, ничего особенного. Но что-то в них меня зацепило. На полях были какие-то карандашные пометки, совсем мелкие, едва заметные.
— Простите, — обратилась я к стоявшему рядом милиционеру, — а можно мне взглянуть на эти ноты?
Он пожал плечами:
— Да, пожалуйста, только не трогайте.
Я наклонилась поближе. На полях «Лунной сонаты» были написаны какие-то цифры и буквы. Выглядело как шифр или код. Что бы это могло значить?
— Валентина Сергеевна! — окликнул меня майор Петров. — Не могли бы вы подойти?
Я отошла от рояля, но цифры и буквы из нот запомнила. Интуиция учительницы музыки подсказывала: эти пометки — не случайность. Елизавета Моржова зашифровала в нотах какое-то сообщение. И возможно, именно из-за этого сообщения её убили.
Домой я вернулась только в два часа ночи. Голова шла кругом от пережитых событий. Я заварила себе крепкий чай, достала блокнот и записала всё, что запомнила: странное поведение Елизаветы перед концертом, её слова о том, что за ней следят, загадочные пометки в нотах.
И тут я поняла: моя спокойная жизнь учительницы музыки закончилась. Началось нечто совершенно невероятное, и я волей-неволей оказалась втянута в расследование убийства. Вот только не знала я тогда, что это убийство — лишь вершина айсберга, под которой скрывается целая паутина обмана, предательства и преступлений, связанных с миром искусства.
Глава 2: Соперники и ученики
На следующее утро я проснулась с тяжёлой головой и мрачными мыслями. Сон был беспокойный — всю ночь мне снились чёрные клавиши рояля, превращающиеся в зубы чудовища, и Елизавета Моржова, которая играла какую-то жуткую мелодию костлявыми пальцами. Проснувшись в половине седьмого, я поняла, что больше не засну, и отправилась на кухню варить кофе покрепче.
За завтраком я всё думала о вчерашних событиях. Интуиция подсказывала: смерть пианистки — не случайность. Слишком уж всё было подозрительно. И эти загадочные пометки в нотах не давали мне покоя. Я даже записала их на листочке: «А7-В12-С4-D9-Е15». Что бы это могло означать?
Размышления прервал звонок телефона. Звонила Людмила Петровна.
— Валя, дорогая, ты как? — заботливо спросила она. — Я уже слышала про вчерашнее… Ужас какой!
— Слышала откуда? — удивилась я.
— Да во всех новостях показывают! «Скоропостижная смерть знаменитой пианистки в консерватории». Говорят, сердечный приступ.
Значит, официально объявили о сердечном приступе. Интересно, а что думает следователь Петров? Неужели он поверил в естественную смерть?
— Людка, а расскажи мне про этого твоего знакомого, который билет подарил, — попросила я.
В трубке повисла пауза.
— Да что тут рассказывать… Обычный мужчина. Интеллигентный.
— А работает где?
— В… в сфере культуры, — уклончиво ответила подруга.
Ага, значит, тайна. Ну и ладно, потом выясню. У меня были дела поважнее.
После звонка я решила съездить в консерваторию. Вдруг удастся что-то узнать о Елизавете Моржовой? Мне было любопытно, какие у неё были отношения с коллегами и учениками.
В консерватории царило напряжение. Студенты и преподаватели переговаривались шёпотом, многие выглядели расстроенными. Я подошла к информационному стенду, где висели объявления и фотографии. Среди прочего нашла расписание мастер-классов Елизаветы Викторовны. Оказывается, она регулярно проводила занятия с молодыми пианистами.
— Простите, — обратилась я к проходившей мимо девушке с нотами в руках, — вы не знаете, где можно найти учеников Елизаветы Викторовны Моржовой?
Девушка, худенькая брюнетка лет двадцати, вздрогнула:
— А зачем они вам?
— Я журналист, — соврала я не моргнув глазом. — Пишу статью памяти великой пианистки.
— Ах, понятно… — Девушка немного расслабилась. — Тогда вам стоит поговорить с Максимом Воронцовым и Светланой Белкиной. Они её любимые ученики. Точнее, были… — Она всхлипнула. — Максим сейчас в четырнадцатом классе репетирует.
Четырнадцатый класс нашёлся на втором этаже. За дверью слышались звуки рояля — кто-то играл Рахманинова, причём играл великолепно. Я постучала и вошла.
За роялем сидел молодой человек лет двадцати пяти с длинными тёмными волосами и нервным лицом. Увидев меня, он резко оборвал игру:
— Что вам нужно?
— Максим Воронцов? Меня зовут Валентина, я журналист. Хотела расспросить вас о Елизавете Викторовне.
Лицо парня помрачнело:
— Не хочу ничего рассказывать. Оставьте меня в покое.
— Понимаю, вам тяжело, но…
— Вы ничего не понимаете! — взорвался он. — Все думают, что она была святая, великая учительница! А на самом деле… — Он осёкся и отвернулся.
— А на самом деле что? — осторожно спросила я.
Максим мрачно посмотрел на меня:
— Она была жестокой. Холодной. Могла уничтожить человека одним словом. Знаете, что она мне сказала на последнем уроке? «У тебя нет души, Максим. Техника есть, а души нет. Может, стоит подумать о другой профессии?»
Я ахнула. Для музыканта такие слова — хуже пощёчины.
— И это всё?
— Нет, не всё. Она играла на зависти между учениками. Ставила нас друг против друга. Светке Белкиной говорила, что я бездарь, а мне — что она тупая гусыня. Мы из-за неё чуть не поссорились навсегда.
— А где сейчас Светлана?
— Дома, наверное. Она вчера после концерта убежала в слезах. Елизавета Викторовна при всех сказала ей, что если та так будет играть, то лучше идти замуж и нарожать детей.
Какая неприятная была эта пианистка! Но разве это повод для убийства? Хотя… в мире искусства страсти кипят нешуточные.
— Максим, а у Елизаветы Викторовны были враги среди коллег?
Он горько рассмеялся:
— А кто её любил? Дмитрий Борисович Розенталь, например, открыто говорил, что она «бездушная техничка». А Наталья Сергеевна Морозова считала, что Моржова ворует её учеников, переманивает посулами славы и денег.
— Розенталь и Морозова — это кто?
— Профессора консерватории. Очень уважаемые педагоги. Розенталь — пианист с мировым именем, а Морозова выпустила много лауреатов международных конкурсов.
Интересно. Значит, у покойной пианистки были серьёзные недоброжелатели в профессиональной среде.
— А что вы знаете про дирижёра Павлова?
— Игорь Владимирович? — Максим пожал плечами. — Обычный дирижёр. Немного странный, правда. Говорят, он коллекционирует что-то… антиквариат вроде. У него дома целый музей.
Антиквариат! Сердце моё подпрыгнуло. Вспомнились пометки в нотах. А что если это связано?
— Максим, спасибо вам за откровенность. А не подскажете адрес Светланы Белкиной?
Он неохотно продиктовал адрес. Девушка жила неподалёку от консерватории, в старом доме на Мерзляковском переулке.
По дороге к Светлане я зашла в кафе перекусить и обдумать услышанное. Картина проясняется: Елизавета Моржова была конфликтной личностью, у неё хватало недоброжелателей. Но кто из них способен на убийство?
