Читать бесплатно онлайн книгу  Дело было в Благовещенске. 13 расследований сыщика Петра Сысоева

автор Евгений Гончаров

Оглавление

ОБ АВТОРЕ ЭТИХ РАССКАЗОВ И ЕГО КНИГЕ

Пётр Иванович Сысоев родился в Самаре в 1880 году в семье мещан. По окончании реального училища в 16-летнем возрасте поступил в Одесское пехотное юнкерское училище. В 1899 году выпущен подпоручиком, получил назначение во 2-й Восточно-Сибирский линейный батальон. В составе 21-го Восточно-Сибирского стрелкового полка участвовал в Китайском походе 1900 –1901 годов и в Русско-японской войне 1904 –1905 годов. За бой под Ляояном 17–18 августа 1904 года удостоен Ордена Святого Георгия 4-й степени. После полученных ранений находился на излечении в Благовещенском военном лазарете. Уволившись в запас в чине капитана в 1906 году, остался на постоянное жительство в Благовещенске. В 1908 году поступил вольнонаёмным сыщиком в Благовещенскую сыскную полицию.

В одном из своих писем издателю газеты «Московский листок» Н. И. Пастухову журналист и писатель Владимир Гиляровский писал: «Уважаемый Николай Иванович! Предлагаю Вашему вниманию и рекомендую к публикации рассказы Петра Сысоева из Благовещенска, в лице которого на Амуре взошла новая звезда российского детективного жанра».

После октябрьской революции 1917 года Пётр Иванович Сысоев эмигрировал в Харбин, где в 1925 году была издана его книга «Хроники Благовещенского сыска». Чудом сохранившийся экземпляр этой книги был найден на уличном антикварном развале бывшей столицы КВЖД. Эту книгу в новом переиздании я предлагаю вашему вниманию.

Евгений Гончаров

КОНЦЫ В ВОДУ

Благовещенск стоит при слиянии двух полноводных рек — Зеи и Амура. И вполне естественно, что здешние злоумышленники, когда у них возникает необходимость скрыть следы своих преступлений, поступают в соответствии с поговоркой «И концы в воду».

Расследование, о котором я вам расскажу, началось утром 9 июня 1908 года.

Через открытое окно в спальню доносилась утренняя прохлада, на улице чирикали ранние пташки. Сквозь сон я почувствовал на своей груди папильотки*, которыми была утыкана причёска Кати — моей гражданской жены.

*Папильотка — полоска бумаги для завивки волос.

Катерина работает телефонной барышней. По телефону мы и познакомились — сначала я влюбился в её бархатный голос, а потом, придя на телефонную станцию, и в неё саму. Конечно, моя Катя не так хороша лицом, как прима Матильда Кшесинская, которая была любовницей цесаревича Николая, зато у моей подруги, в отличие от худосочной балерунки, есть несомненное преимущество — пышный бюст. Быть может, мы бы и обвенчались, но телефонная барышня не может официально выйти замуж, дабы думы о прозе семейной жизни не приводили к ошибкам при соединениях на коммутаторе.

И в тот миг, когда я уже приласкал любимую женщину за её пышное преимущество, зазвонил телефон. С мыслью: «Чёрт бы вас всех забрал!», я встал с постели, подошёл к аппарату и снял трубку. Звонил дежурный чиновник Благовещенской сыскной полиции, сказавший, что мне следует прибыть к причалу Зейского перевоза, где рыбак подцепил на крючок утопленника.

Чмокнув в щёчку Катерину, я наскоро собрался, взял портативную фотографическую камеру «Кодак», сел на свой велосипед «Пежо» и поехал на указанное место.

На берегу Зеи я застал ещё не совсем проснувшихся участкового пристава, околоточного надзирателя и испуганного мужичка, оказавшегося ночным сторожем паровой мельницы Алексеевых Петром Борисовым — он-то и поднял переполох. Чуть поодаль на прибрежном песке лежал утопленник. Закурили «Дукат», дав папироску и сторожу. Скоро подъехали судебный следователь и фельдшер сыскной полиции.

Со слов Борисова, дело было так. Вчера поздно вечером он отлучился с мельницы на полчаса и поставил на берегу возле причала закидушки, с тем, чтобы рано утром прийти и снять с них улов. Перед рассветом, потянув за леску первой закидушки, он почувствовал на крючке что-то тяжёлое. Борисов подумал было, что это большой сом. Но сом вёл себя как-то странно — не дёргал назад и не водил по сторонам. Тогда он подумал, что крючок зацепился за корягу. Но это оказался не сом и не коряга, а утопленник.

Не нужного пока сторожа мы отпустили, а сами занялись осмотром утопленника.

— На шее тонкая странгуляционная борозда — удушили сзади шнурком. К ногам привязан чугунный груз. Его сначала задушили, а уже потом сбросили в реку, — сказал я.

Фельдшер добавил:

— Спереди на шее, когда жертва инстинктивно пытается просунуть пальцы под удавку, остаются царапины от ногтей. В данном случае таких царапин нет. Можно предположить, что его сначала опоили какой-то гадостью вроде настойки дурмана, чтобы он заснул, а уже потом удавили.

— Что скажете вы? — обратился следователь к участковому приставу.

— А то я скажу, что привезти сюда труп можно хоть из Заголяевки*.

*Заголяевка — район на северо-западной окраине города.

Околоточный надзиратель, на чьей территории произошло преступление, предпочёл отмолчаться.

— Господин Сысоев, начинайте поиски убийцы. А я поехал с докладом к прокурору.

С этими словами следователь сел в пролётку и укатил. Вслед за ним разъехались и остальные, кроме околоточного — он остался ждать пожарных, которые увезут труп в мертвецкую.

В тот же день я взял из участка городового, чтобы вместе с ним проверить речное дно в месте, где был пойман утопленник. Городовой сидел на вёслах лодки с причала Зейского перевоза, а я скрёб по дну реки одолженным там же багром. В результате на берегу оказалось ещё три трупа в разной степени разложения. И у всех троих к ногам были привязаны такие же чугунные грузы, как и у самого первого. Дело принимало серьёзный оборот — в околотке действовал серийный убийца.

Утром следующего дня я поехал в Амурский затон, находящийся недалеко от Зейского перевоза. Там я пообщался со смотрителем.

— Что это? — спросил я, показав фотокарточку с грузом, который был привязан к ногам утопленных трупов.

— Это колосник от топки пароходного котла.

— Можно вот так просто прийти в затон и взять колосник?

— Позапрошлой зимой, стоя у нас в ремонте, сгорел пароход «Калуга» николаевского судовладельца Феоктистова. Хозяин его восстанавливать не стал и бросил. Вот и тащат людишки всё подряд с бесхозного судна.

Я пошёл на склад вещественных доказательств, чтобы осмотреть одежду убитых. Носильные вещи следствию ни о чём не говорили. Три трупа были босые, и лишь один обут в ношеные переношенные кирзовые сапоги со сбитыми каблуками. Напрашивался вывод: убийца снимал с трупов хорошую обувь — как-никак яловые сапоги можно продать за пять рублей, а хромовые и того дороже — за восемь.

В брючном кармане последнего трупа я нашёл сложенную вдвое осьмушку бумаги. От пребывания в воде бумага набухла, но выполненные типографским способом надписи читались. Это был билет на пароход «Таймень» Амурско-Зейской пароходной компании за номером 2137.

Фельдшер сыскного отделения установил, что правый коленный сустав этого покойника имеет прижизненные изменения, из-за которых он страдал хромотой.

В конторе Амурско-Зейской пароходной компании мне дали справку:

«Билет №2137 продан 6 июня 1908 года на пароход „Таймень“, следующий от пр. Зейская Пристань до пр. Благовещенск. Пароход „Таймень“ отбыл из Зейской Пристани 6 июня в 8 часов 15 минут утра и прибыл в Благовещенск 8 июня в 6 часов 45 минут вечера».

По телеграфу я сделал запрос исправнику Зейского горно-полицейского округа:

«Обнаружен мёртвым неустановленный пассажир парохода „Таймень“, отбывшего из Зейской Пристани утром 6 июня сего года. Особая примета покойника: был хром на правую ногу».

Зейский исправник в ответ сообщил:

«По указанной вами особой примете, это Шмакин Иван Викторович, десятник Товарищества „А. М. Бондарев и К°“, командированный в Благовещенск для покупки шанцевого инструмента. После отбытия утром 6 июня пароходом „Таймень“ никаких известий о нём не поступало».

Околоточный надзиратель обязан знать на поднадзорной ему территории, в прямом и переносном смысле этого слова, каждую собаку, не говоря уже о жителях. Среди подозрительных мест он назвал один из частных домов в самом начале улицы Амурской, хозяйка которого вдова Акулина Вишнякова сожительствует с извозчиком Остапом Чуриловым. Супруг её, год назад померший от чахотки, был вором и не вылезал из городской тюрьмы. Вишнякова, похоже, приторговывает ворованным — то карманные часы продаст, то портсигар, то сапоги. Но, поди докажи, что это краденое — говорит, вещи остались от покойного мужа. Сожитель её Чурилов ни в чём предосудительном не замечен — разве только сильно пьянствует, но на Руси это большим грехом не считается.

Биржа, на которой стоял Чурилов, была на углу улиц Большой и Торговой, где обычно нанимали извозчиков пассажиры, прибывшие в Благовещенск пароходом.

Одевшись, как мелкий служащий — в картуз, косоворотку, сюртук и заправленные в сапоги брюки, я подошёл к Чурилову и завязал с ним такой разговор:

— Я только что с парохода, приехал из Черняева. Подскажите, где можно остановиться на ночлег.

— Гостиниц и постоялых дворов в городе много. Вам подороже или подешевле?

— Да мне всё одно, сколько будет стоить — деньжата есть, — я похлопал ладонью по чемодану. — Хотелось бы не только переночевать, но и поразвлечься с женским полом.

— Дома терпимости у нас на Безымянной улице, но я вам туда не рекомендую идти — запросто могут ограбить, а то и жизни лишить.

— А куда посоветуете?

— Есть одно надёжное место — у моей вдовой сестры. За ночлег и стол заплатите рупь с полтиной, а про остальное уж как договоритесь.

— А сколько ей годов?

— Двадцать пять, но выглядит моложе. Да вы не сомневайтесь — она женщина порядочная.

Я обратил внимание на то, что во время разговора Чурилов оценивающе посмотрел на мои хромовые сапоги.

Огород у порядочной женщины был запущен — зарос бурьяном, а в конце его белели цветочки дурмана. Когда заходили в сенцы, я увидел у крыльца колосник. В голове мелькнуло: «Для меня приготовлен!» На какое-то мгновение я представил свой утопленный труп с колосником на ногах на дне Зеи.

Зашли, познакомились, сели за стол.

— Пойду, руки сполосну, — сказал я и пошёл к умывальнику за перегородкой.

Когда я вернулся к столу, передо мной стоял стакан с водкой.

«Уже добавили снотворного».

— Ну, за знакомство! — предложил Чурилов, протягивая свой стакан, чтобы чокнуться со мной.

Вместо ответа я выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил в окно. По этому сигналу, как и было условлено, в дом ворвались околоточный и городовые, прятавшиеся вокруг дома.

Я пододвинул свой стакан к Чурилову.

— Пей.

— Не буду.

— Тогда я залью тебе это в рот!

Чурилов потянулся за стаканом и как бы нечаянно опрокинул его.

Следуя интуиции, я подошёл к божнице и достал из-за большой иконы чекушку с какой-то мутной жидкостью.

— Этим гостей травили?

Ответом мне было молчание.

Подъехали две пролётки. В одну из них посадили Вишнякову с двумя городовыми по бокам, во вторую сели я и околоточный с Чуриловым посредине, и повезли душегубов в участок.

Там я приказал Чурилову:

— Снимай сапоги.

— Зачем?

— Снимай, тебе говорю!

Я осмотрел сапоги — они были недавно подбиты каблучными и носочными подковками, а на внутренних поверхностях голенищ отчётливо читались нацарапанные чем-то острым буквы «И Ш».

Я сказал Чурилову:

— Эти сапоги вечером 8 июня ты снял с убитого тобой Ивана Шмакина.

— Нет, я купил эти сапоги ещё раньше на базаре.

— У кого?

— Я у продававшего мужика фамилии не спрашивал.

— Врёшь, и я это докажу.

Уходя, я забрал с собой сапоги.

— А я в чём буду ходить? — воскликнул Чурилов.

— Не барин — в камере босым походишь.

Я поехал в Зейскую Пристань. Пароходом — это восемь дней в оба конца. Полицейское управление оплачивало только 5 рублей на билеты 3-го класса. Чтобы не испытывать адские муки путешествия отделением третьего класса, пришлось доплатить из своего кармана ещё 6 рублей и ехать в более-менее комфортных условиях второго класса.

В Зейской Пристани я нашёл жену Шмакина и известил её о гибели мужа. Вдова опознала сапоги убиённого супруга:

— Да, это его сапоги. Перед отъездом он отдавал их сапожнику, чтобы тот набил подковки. А вот эти метки «И Ш» я сама нацарапал шилом.

Теперь мне предстояло найти место, где Чурилов прятал награбленные вещи. Городовые перевернули вверх дном дом Вишняковой, истыкали пиками двор и огород, но тайника не обнаружили.

Чурилов имел в селе Тамбовка жену и двух малых сыновей, один раз в месяц приезжал навестить их. Возможно, он прятал награбленное добро в деревне?

В Тамбовке я обратился к становому приставу, и тот выделил мне в помощь — для проведения обыска в доме и на подворье Чурилова — урядника и сотского. В таком составе мы и явились по означенному адресу.

При входе во двор Чурилова нас встретил злобным лаем огромный кобель.

«Собачья будка, охраняемая цепным псом — вот лучшее прикрытие для тайника!» — мелькнула у меня догадка.

— Убери пса, иначе я пристрелю его! — приказал я хозяйке двора.

— Вам надо, вы и убирайте! — со злостью ответила Чурилова, а потом добавила: — Вам всё одно, кого убивать — собаку или человека.

— Детей уведи!

Чурилова ушла с сыновьями в дом.

Я одним выстрелом уложил цербера.

Мои помощники отодвинули будку и стали копать податливый грунт. На глубине с пол-аршина лопата ударила обо что-то железное — это был сейф-шкатулка. Открыв шкатулку, мы увидели кучу золотых и серебряных портсигаров и карманных часов.

Впоследствии по вензелям и дарственным надписям на часах и портсигарах удалось установить личности ещё троих убитых. Чурилов и Вишнякова сознались в убийстве девяти человек. Но наверняка удушенных было больше — у Зейского перевоза ещё долго ловились огромные сомы.

ПИРОЖКИ С МЯСОМ

Если вы думаете, что каннибализм бывает только у эфиопов и папуасов, ещё не приобщённых к европейской цивили