Читать бесплатно онлайн книгу  Книга первая: пыль и ярость

автор Алексей Гротов

Оглавление

Книга первая: ПЫЛЬ И ЯРОСТЬ

ПРОЛОГ

Боль была вселенной.

Она пульсировала из культи левого предплечья тупыми, огненными волнами, вытесняя все мысли, кроме одной: они отрезали ему руку. Не для спасения жизни от укуса. А чтобы съесть. Пока он был еще жив и все видел.

Лев лежал на холодном линолеуме заброшенного кабинета химии. В ноздри въедались запахи пыли, старой плесени и сладковато-медный дух крови — его крови. В ушах стоял звон, сквозь который пробивались доносящиеся из спортзала звуки: приглушенный смех, звон консервной банки, голос Громилы — низкий, уверенный, раздававший приказы. Там пировали. Его рука, возможно, уже жарилась на самодельной печке.

Он пытался шевельнуться, но веревки впивались в правую кисть и лодыжки. Отчаяние было таким густым, что им можно было подавиться. Два года он избегал зомби, прятался от банд, выживал на объедках, цепляясь за призрачную надежду, что где-то еще есть нормальность. И вот его поймали из-за минутной слабости, из-за того, что он протянул пайку плачущему ребенку у супермаркета. Ребенок оказался их приманкой. А Громила и его черлидерша Ксюша — охотниками, для которых человечина уже давно перестала быть табу.

«Значит, так всё и заканчивается», — пронеслось в сознании, туманном от боли и кровопотери. Он зажмурился, пытаясь уйти в себя, сбежать от реальности, которая разорвала его на части в буквальном смысле.

И тогда пришел сон. Или видение.

В комнате стало светлее, будто сквозь грязные окна пробился не существующий в природе лунный свет. Воздух заколебался, и в нем заплясали частички пыли, сверкая, как микроскопические алмазы. А потом появилась она.

Девушка в поношенной, но чистой парке, с огромными глазами, в которых застыл оттенок такой же боли, что была и в его. В руках она сжимала нечто, похожее на черную, обугленную ветку, но оттого исходило мягкое свечение.

Он не мог закричать. Только смотрел.

Девушка приблизилась, и на ее глазах блеснули слезы. Она что-то прошептала — слова, лишенные смысла, полные печали и нежности. Кончик той ветки коснулся его окровавленной, затянутой тряпками культи. Боль внезапно исчезла. Ее сменило тепло, пьянящее и всепоглощающее. Лев вздохнул, и впервые за долгие часы его тело расслабилось.

Он увидел, как из ничего, из самого воздуха, сплетаются нити света, кость, плоть, кожа. Он увидел свою руку. Целую. Неподвижную, но живую. Чудо.

А потом ее губы коснулись его губ, соленых от пота и слез. Это был не поцелуй страсти. Это был поцешек отчаяния, общности двух последних людей в аду, попытка напомнить друг другу, что они еще живы, что они еще могут чувствовать не только боль и страх. Ее пальцы дрожали, когда касались его щеки. Его единственная рука вцепилась в ее парку, как утопающий в соломинку. В этой близости не было красоты, только грубая, животная жажда подтверждения, что он еще здесь. Что он не мясо.

Когда она отстранилась, ее лицо было мокрым.

— Палочка… — ее голос был хриплым шепотом, испуганным и торжественным одновременно. — Она не дает силу. Она берет. Твою жизнь, твои чувства, твои воспоминания. Она превращает в пыль всё. В том числе и тебя. Пожалуйста… не ищи ее.

Она поцеловала его в лоб, и мир поплыл, накрываясь бархатным черным покрывалом.

— —

Лев очнулся от яркого солнечного луча, ударившего прямо в глаза. Он вскрикнул, инстинктивно дернулся, ожидая всплеска адской боли.

Но боли не было.

Он сел, дико озираясь. Веревки, пропитанные кровью, валялись рядом разорванными. На линолеуме был только один темный, липкий след — от той крови, что вытекла тогда. Он поднял левую руку.

Она была там. Бледная, с знакомыми родинками, со шрамом на указательном пальце, который он получил в детстве. Он согнул пальцы. К нему вернулась рука.

А рядом, свернувшись калачиком у стены и мирно дыша во сне, лежала она. Волшебница. Рядом с ее расслабленной ладонью лежала та самая черная, невзрачная палочка.

Лев медленно поднялся. В спортзале было тихо. Громила и Ксюша, наевшись, вероятно, спали. В его груди что-то надломилось, оттаяло и тут же снова заморозилось, превратившись не в благодарность, а во что-то острое, холодное и неумолимое. Он посмотрел на палочку. На спящую девушку. На свою новую, старую руку.

В его голове не было мыслей о чуде, о спасении, о доброте. Была только тихая, кристально ясная мысль, отчеканенная болью и унижением:

«Они отрезали мне руку».

Он наклонился. Его пальцы, и старые, и новые, обхватили шершавое дерево палочки. Оно было теплым, почти живым. В ладонь будто ударила слабая волна тока — не боль, а обещание. Обещание силы.

Он не взглянул на спящую девушку, которая спасла его. Он развернулся и бесшумно вышел из кабинета, крепко сжимая в кулаке тот единственный закон, что оставался в этом мире: либо ты ешь, либо едят тебя.

Теперь у него был нож. Нет, не нож. Пыль. У него была пыль.

И он знал, с кого начать.

Глава 1: Первый Взмах

Утро было неестественно ярким и безжалостным. Солнечные лучи резали глаза, выжигая остатки кошмарной дремы. Лев стоял за школой, у края заросшего бурьяном поля, и дрожал. Но не от холода.

В правой руке он сжимал палочку так крепко, что суставы побелели. Левая, новая-старая, непроизвольно сжималась и разжималась, как будто проверяя реальность своего существования. Ощущение было странным — она работала, но казалась чужой, симулякром, слишком идеальной копией утраченного. Как протез, который чувствует боль.

Из школы доносились звуки просыпающегося лагеря: приглушенные голоса, звон посуды. Громила и его люди начинали день. День, в котором Лев должен был быть лишь воспоминанием и парой килограммов мяса.

Ярость подступила к горлу, горячая и соленая. Он выдохнул ее, и вместе с воздухом из груди вырвалось хриплое, животное рычание. Он повернулся и пошел обратно, не прячась. Его шаги гулко отдавались в пустых коридорах, выложенных потрескавшейся плиткой. На стенах висели выцветшие плакаты о Великой Отечественной войне и правильном питании. Ирония была настолько горькой, что хотелось смеяться.

Он шел на звуки. В столовой.

Дверь была приоткрыта. Лев заглянул внутрь. За большим столом, уставленным консервными банками и бутылками с мутной водой, сидели трое: долговязый парень с самодельным копьем, пухлая девчонка, жадно доедавшая тушенку, и Ксюша. Черлидерша. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела в окно, ее красивое лицо было пустым, как заброшенная сцена. Громилы не было видно.

Лев толкнул дверь.

Скрип петель прозвучал, как выстрел. Трое обернулись. В их глазах мелькнуло недоумение, которое за долю секунды сменилось леденящим ужасом. Долговязый вскочил, опрокидывая стул.

— Ты… — прошепелявила пухляшка, роняя ложку. — Ты же…

— Где Громила? — голос Льва был низким, чужим. Он не узнавал его.

— Он… на крыше. Смотрит, — выдавил долговязый, цепляясь за свое копье, но его руки тряслись. Они смотрели на его левую руку. На ровный, чистый рукав куртки, под которым не угадывалось даже намёка на культю.

Ксюша медленно повернула голову. Ее глаза, холодные и assessing, скользнули по его фигуре, остановились на сжатом кулаке, из которого торчал темный кончик палочки.

— Ты что-то украл, крыса, — сказала она без интонации. Не вопрос. Констатация.

Лев шагнул вперед. Долговязый, движимый инстинктом или остатками глупой храбрости, взмахнул копьем. Лев даже не подумал. Его рука с палочкой дернулась сама, как плеть.

Он не произносил заклинаний. Он просто захотел, чтобы это копье, этот символ угрозы, перестало существовать. Внутри что-то дрогнуло, словно лопнула струна. Из кончика палочки вырвался короткий, неяркий импульс, похожий на волну горячего воздуха.

Копье не разлетелось осколками. Его просто не стало. На ладонях у долговязого осталась лишь пригоршня серой, мелкой пыли, которая тут же просочилась сквозь пальцы и рассеялась в воздухе. Парень ошалело смотрел на пустые руки, потом на Льва. Его челюсть отвисла.

Тишина стала абсолютной.

— Крыша, — повторил Лев, и его слово упало, как камень.

Девчонка заплакала, закрыв лицо руками. Долговязый, потеряв всякую волю к сопротивлению, кивнул в сторону лестницы. Лев прошел мимо них. Его плечо задело плечо Ксюши. Она не дрогнула, но ее дыхание на мгновение прервалось.

Лестница на чердак была темной и заваленной хламом. Лев поднимался, и с каждым шагом ярость внутри него кристаллизовалась, превращаясь в нечто острое и холодное, в идеальную режущую кромку. Он толкнул дверь на крышу.

Громила стоял спиной, опершись на бетонный парапет, и смотрел вдаль на мертвый город. В одной руке он держал свою знаменитую биту с намотанной проволокой. Утренний ветер трепал его короткие волосы. Он был огромен, монолитен, воплощение того закона силы, что правил миром.

Услышав шаги, он обернулся. Увидев Льва, его лицо сначала выразило лишь ленивое недоумение, затем — насмешку.

— Ну надо же, — протянул Громила, медленно разворачиваясь всем телом. — Призрак. Или кусок мяга сбежал? Руку тебе, я смотрю, какая-то сучка новую привязала. — Он презрительно скосил глаза на левую руку Льва, не понимая масштаба происходящего. Его мозг, заточенный под грубую силу, отказывался воспринимать чудо. — Пришел за второй?

Лев не ответил. Он поднял руку с палочкой. Теперь он видел его — того, кто держал его, кто отдавал приказ, кто смотрел в его глаза, пока пила вгрызалась в кость. Все сжималось в одну точку. В этого человека.

Громила нахмурился, заметив странный предмет.

— Что, палочку нашел? Выглядит дерьмово, — он усмехнулся и сделал шаг вперед, поднимая биту. — Ладно, поиграем. На этот раз отрежем обе.

Он двинулся, тяжелой поступью, заполняя собой все пространство крыши.

Лев не отступил. Он сконцентрировался. Он не просто хотел убить. Он хотел стереть. Уничтожить так, чтобы не осталось и памяти, чтобы от этой горы мышц и наглой уверенности не осталось ничего. Он вложил в это желание всю свою боль, весь страх, всю ненависть последних двух лет.

Он взмахнул палочкой.

На этот раз не было тихого импульса. Был звук — сухой, резкий, как ломающийся гигантский сухарь. И свет — ослепительная вспышка, на мгновение окрасившая мир в негатив.

Громила остановился на полпути. Его насмешка застыла. Затем на его лице, на руках, на груди появились трещины. Не кровоточащие раны, а именно трещины, как на высохшей глине. Они расползались с невероятной скоростью. Он посмотрел на свои руки, и в его глазах впервые мелькнул настоящий, первобытный ужас.

Он открыл рот, чтобы крикнуть.

Но крика не последовало. Тело Громилы рассыпалось. Не в кровавое месиво, а в мелкий, сухой пепел, в однородную серую пыль. Бита с глухим стуком упала на бетон, засыпанная этим прахом. Ветер сразу подхватил облачко пепла, развеял его над крышей, смешал с городской пылью. От человека, который был царем этой школы, осталась только небольшая куча у ног Льва и металлическая бита.

Тишина

Лев стоял, тяжело дыша. В ушах стоял оглушительный звон. Внутри было пусто. Пусто и холодно. Он ждал торжества, облегчения, чего угодно. Но пришла только эта леденящая пустота. Он только что стер человека с лица земли. И не чувствовал ничего.

Потом волна слабости накрыла его с такой силой, что он пошатнулся. Перед глазами поплыли черные пятна. Из носа потекла теплая струйка крови. Он упал на колени, упершись руками в холодный бетон, и его вырвало — желчной, кислой жидкостью. Тело трясло, как в лихорадке.

Так вот какова цена. Она брала не только у цели. Она брала и у него.

Он не знал, сколько пролежал так. Когда слабость немного отступила, он поднял голову. Над мертвым городом плыли беззаботные облака. Солнце светило по-прежнему ярко. Мир не изменился. Просто в нем не стало одного здоровяка. И появилось нечто новое. Монстр с волшебной палочкой.

С трудом поднявшись, Лев увидел, что кожа на его правой руке, державшей палочку, стала сухой и странно пергаментной. Он подошел к груде пепла, наступил на нее ногой. Прах разлетелся.

Он спустился вниз. Столовая была пуста. Испуганные следы вели к выходу. Ксюша тоже исчезла. Сбежала.

Он был один в тихой школе-крепости, полной припасов. Победитель. Хозяин праха.

Он вышел на улицу, на солнечный свет. Его взгляд упал на край поля. Там, у леса, стояла фигура в парке. Алиса. Она смотрела на него. Слишком далеко, чтобы разглядеть выражение ее лица, но поза говорила о немом ужасе и скорби. Она видела. Видела всё.

Он поднял палочку, не в угрозу, а просто, как факт. Как знамя.

Она развернулась и скрылась в лесной чаще.

Лев опустил руку. Теперь у него была сила. Теперь у него была крепость. И теперь у него не было ничего.

Он посмотрел на свою новую руку, потом на темное дерево палочки. Ветер донес до него запах дыма, пыли и далекого разложения. Апокалипсис продолжался. Но для него только что началась новая эра.

Эра пыли

Глава 2: Закон Пыли

Слабость не отпускала его три дня.

Лев лежал в кабинете директора, на разложенном на полу спальнике, и смотрел в потолок с осыпающейся лепниной. Его била дрожь, как при малярии. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Он чувствовал, как что-то выкачали из него, выжгли дотла — не только силы, но и что-то важное внутри. Эмоции притупились, окрасились в серый цвет. Даже ярость, что горела в нем ярким пламенем, теперь т