Читать бесплатно онлайн книгу  Артистка

автор Мария Крестовская

 

Автор идеи серии Наталья Артёмова

 

Разработка серийного оформления и дизайн обложки Виктории Лебедевой

 

Крестовская М.

Артистка : роман / Мария Крестовская. — М. : Издательство АЗБУКА, 2026. — (Из жизни благородных девиц).

 

ISBN 978-5-389-32637-8

 

16+

 

Когда-то Оленька Леонтьева была скромной гимназисткой в строгом суконном платье, теперь же она известная актриса, которой рукоплещет московская публика. Таланту Леонтьевой завидуют другие артистки, а билетов на ее спектакли просто не найти. Вся жизнь Оленьки — самозабвенное служение Мельпомене.

Отвергая ухаживания многочисленных поклонников, она опрометчиво влюбляется в мужчину, совершенно далекого от мира искусства, — петербургского чиновника, который не привык показывать своих чувств.

И как бы Оленька ни старалась совмещать любовь и театр, ей придется сделать выбор. Горький выбор, который разобьет не одно сердце.

Читая «Артистку» Марии Крестовской, словно подглядываешь из-за кулис за восхитительной игрой популярной актрисы XIX века. Но игра эта правдивее самой жизни, настолько искренней и волнующей кажется эта книга. Так рассказать о своей героине, ее чувствах и мучительных решениях могла только женщина, испытавшая столь же сильную любовь.

 

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Часть первая

 

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира,
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

А. С. Пушкин

 

 

Cette divine scélératesse, qui fait le génie.

Cherbulie [1]

I

Утром Чемезов получил от сестры, Елены Николаевны Олениной, следующую записку: «Милый Юрий, не хочешь ли ты поехать с нами сегодня в театр, так как Аркадий отозван на винт и не может сопровождать нас. Я знаю, как ты недолюбливаешь подобных просьб, но сегодня бенефис Степанова, и идет “Мария Стюарт”, с московской Леонтьевой, которую, думаю, даже и тебе будет интересно посмотреть. Во всяком случае, если ты опоздаешь приехать к обеду, то приезжай хоть в театр, бенуар № 4».

Прочитав эту записку, Чемезов в первую минуту остался ею очень недоволен.

У него самого было пропасть спешной работы, но и отказать сестре, очень редко обращавшейся к нему с подобными просьбами, тоже не хотелось, а потому, хотя и нахмурясь и сердясь на нее в душе, он все-таки же ответил, что постарается быть.

«У Аркадия какой-то глупый винт, — думал он с раздражением, — и потому он может не ехать, а у меня на этой неделе два серьезных заседания, к которым нужно хорошенько подготовиться, и я должен все бросать и лететь в театр только потому, что Аркадию Петровичу желательно в винт играть! Удивительно логично!»

Когда Чемезов занимался какой-нибудь важной работой, то терпеть не мог, чтобы его отрывали и мешали ему, а особенно такими пустяками, какими ему казался спектакль. Он страстно любил свое дело и работу над ним, но тем не менее всегда, когда ему приходилось заниматься усиленно, он утомлялся, делался нервен, раздражителен, и потому невинная записка сестры — пришедшая как раз в то время, когда у него стояли на очереди разные сложные вопросы и были бумаги, покончить с которыми надо было наивозможно скорее, — совсем испортила его настроение. Чемезов позавтракал дома, пред тем как идти на службу, наскоро и неохотно, думая все время о предложении, которое хотел внести в следующем же заседании; он знал заранее, что оно вызовет много споров и несогласий, но, соображая, как предварительно набросать свой проект, он вспоминал опять с раздражением, что сегодняшний вечер ему не придется заняться, потому что нужно ехать в этот глупый театр.

«И почему именно сегодня? — думал он с неудовольствием. — Разве не могли выбрать другого дня!» Но тут он вспомнил, что сестра что-то писала ему о чьем-то бенефисе и о какой-то московской знаменитости, но о какой и что именно — припомнить не мог, потому что прочитал записку наскоро и невнимательно, поняв из нее только самое неприятное для себя, то есть то, что его не вовремя отвлекали от дела.

Чемезов перечитал записку, и незамеченное им прежде имя Леонтьевой несколько смягчило и даже приятно удивило его. Он знал, что Леонтьева считается любимицей Москвы, и слышал о ней очень много, но видеть ее на сцене ему еще не доводилось, несмотря на то что во времена его студенчества, когда он еще жил в Москве, он был страстным поклонником ее отца и часто бывал у них в доме, так как был очень дружен со старшим сыном старика Леонтьева, Сергеем, его товарищем по университету.

С тех пор прошло почти двенадцать лет; он давно переехал в Петербург, мало-помалу совсем отвык от театра и потерял Леонтьевых из виду, лишь изредка, стороною слыша о них что-нибудь. Но воспоминания обо всей этой семье, которую когда-то он очень любил и до сих пор хорошо помнил, навсегда оставили в нем самое хорошее впечатление, — впечатление чего-то бесконечно милого, сердечного и простого.

— Ну, нечего делать, поедем смотреть Оленьку Леонтьеву! — сказал он себе уже в гораздо лучшем настроении и даже не без удовольствия подумал о предстоящем спектакле, что с ним случалось теперь очень редко.

Он вышел из дому и пошел на службу пешком, думая дорогой уже не о Леонтьевых и спектакле, занявших его на минуту, а опять о разных делах, интересовавших и тревоживших его, как вдруг неожиданно окликнул его Илья Егорович Стороженко, один из его сослуживцев и приятелей.

— А! Илья Егорович! — воскликнул Чемезов, увидя его. — Откуда это вы так подкрались?

Илья Егорович был высокий, могучий толстяк, с розовым, благодушным лицом; Чемезов очень любил его за то лениво-добродушное, хохлацкое остроумие, которым дышала вся его плотная фигура.

— Да все, батюшка, оттуда же, из дому! — сказал Илья Егорович, здороваясь с Чемезовым на ходу и тяжело дыша от непривычной для него скорой ходьбы.

— Ну, нам с вами по дороге, значит; вы ведь в департамент? — спросил его Чемезов. — Только что это вы сегодня пешком? Ведь вы этого, кажется, недолюбливаете.

— Да что, батюшка, ничего не поделаешь! Жена уж на извозчиков перестала выдавать, да и мои-то деньги нарочно все от меня отобрала: ходи, говорит, пешком, а то совсем ожиреешь! Нельзя, батюшка, доктора прописали, вот и путешествую теперь по образу пешего хождения!

Чемезов с удовольствием смотрел на розовое, сияющее здоровьем и добродушием лицо Ильи Егоровича, который почему-то всегда одним уже своим благодушным видом имел способность приводить его в хорошее расположение духа.

— А меня, батюшка, — сказал, все еще тяжело дыша, Илья Егорович, — жена и дочери тащат Леонтьеву сегодня смотреть!

— Ну что вы! — смеясь воскликнул Чемезов. — Значит, мы с вами одной участи подверглись! Вас жена, а меня сестры. Что же, едете?

— Да нельзя не ехать, жена говорит — событие!

— Разве уж и событие? А мне, признаться, не хотелось: работы множество.

— Напрасно, батюшка, напрасно! Событие-то оно хоть и не событие, ну а все посмотреть следует. Я-то, положим, ее уж не раз видал, ну а все, каждый раз, как в Москву попаду, не вытерплю, сбегаю посмотреть ее! Ведь это, батюшка, покойника Льва Леонтьева дочка! Его-то, я полагаю, вы хорошо помнить должны: ведь он еще жив был в то время, как вы в Московском-то университете премудростям обучались!

— Да как же, мы с его сыном товарищами были, я у них в доме чуть не каждый день бывал, и Оленьку-то эту еще подросточком помню!

— Ну, вот видите, по всем статьям, значит, ехать следует! — подтвердил опять Илья Егорович. — Я старика-то тоже лично знавал, мы с ним и выпивки изрядные даже не раз учиняли, — он и на это большой талант имел! Я и у Обуховых-то, сказать правду, поэтому больше бывал.

— У каких Обуховых? — удивился Чемезов.

— Да у нашего Петра Георгиевича-то! Ведь он тоже на одной из дочерей его женат.

— Да что вы! — Чемезов этого не знал и даже не слышал никогда, и насколько знал Леонтьевых и Обухова, не понимал, как это могло случиться.

— Да на которой же? — спросил он с недоумением.

— На старшей, на Глафире!

Чемезов прекрасно помнил эту Глафиру, тогда высокую, видную девушку лет двадцати, но тем более это поражало его.

— И давно он женился?

— Да как вам сказать... лет десять, должно быть, уже будет, пожалуй!

— Ну, это уже после моего отъезда из Москвы, но странно, что я об этом никогда не слыхал даже!

— Э, батюшка, — сказал Илья Егорович, смеясь и лукаво подмигивая глазом, — они об этом не очень-то распространяться любят. Чины, знаете, уж больно разные: одна — генеральша, а другие — все актеры да актрисы, так одно к другому и не подходит как-то. Ну, на спектакле-то сегодня, вероятно, все-таки будут, этим они удостаивают; вот поглядите их — они, я вам доложу, прелюбопытные субъекты!

Чемезов засмеялся: ему вдруг живо представилась внушительная фигура Петра Георгиевича Обухова, с его физиономией настоящего действительного статского советника, и, с другой стороны, полуартистическая-полумещанская семья Леонтьевых, и брак их невольно показался ему таким нелепым и курьезным, что он тут же решил непременно как-нибудь при случае побывать у Обуховых, чтобы и на Глафиру посмотреть в ее теперешнем виде, да и об остальных Леонтьевых, воспоминание о которых вдруг ожило в нем, узнать от нее что-нибудь.

— Так генеральшей стала? — переспросил он смеясь.

— Как же, как же, и еще девяносто шестой пробы даже: ведь он на днях тайного получил; может, слышали?

— Слышал, как же! Ах да, кстати, Илья Егорович, вы мне бумагу о Сергееве приготовили?

— Вот в портфельчике ее и несу! Весь вечер вчера просидел, даже в винт не играл!

— Ну и отлично, а она мне сегодня понадобится, верно! — И, разговаривая таким образом, они подошли к огромному казенному зданию, где помещался их департамент. Увидев их, швейцар поспешно распахнул пред ними двери, а курьеры, почтительно сгибаясь, бросились снимать с них шубы.

Раздевшись, Чемезов прошел прямо в свой кабинет, торопливо кланяясь по дороге с встававшими при его входе другими чиновниками, и, отдав курьеру приказание принимать постороннюю публику только после двух часов, сам поспешно сел за чтение многочисленных телеграмм и писем, уже лежавших на его письменном столе.

II

В продолжение дня у Чемезова было много разных посетителей, с которыми ему пришлось возиться и объясняться, и к пяти часам он уже начал чувствовать то легкое раздражение и утомление, которое за последнее время все чаще стало являться у него в подобных случаях и которого раньше он никогда не замечал в себе.

Когда он пришел к сестрам, Елена Николаевна очень обрадовалась ему.

— Ах, какой ты милый! — сказала она, вставая ему навстречу. — Ты даже и обедать пришел, а я боялась, что ты, пожалуй, и в театр-то не поедешь!

Он нежно поцеловал ее в лоб и руку с тем особенным чувством любви и уважения, с которым всегда целовал ее, и признался, что раньше ему действительно очень не хотелось ехать, но потом вспомнил, что знал эту Леонтьеву еще девочкой, и решился — так уж и быть, — прибавил он смеясь, променял на нее работу.

— Да, — сказала Елена Николаевна, — это уж стыдно было бы не поехать смотреть ее, когда есть к тому возможность. Ты не знаешь, ведь мы билеты просто чудом каким-то достали, — все уже раньше было разобрано!

— А где же Зина? — спросил Чемезов, оглядываясь и не видя нигде младшей сестры.

— Она с Мери у меня в комнате, — сказала Елена, не глядя на брата. — Я Мери тоже пригласила к нам в ложу, — прибавила она вскользь.

— А! — рассмеялся Чемезов, пытливо взглядывая на нее. — Так вот отчего и меня-то понадобилось тащить!

Елена Николаевна тоже рассмеялась и слегка покраснела.

— Да нет же, это, право, случайно вышло, — сказала она, как будто в чем-то оправдываясь. — Я Мери еще третьего дня пригласила, а с тобой это все Аркадий напутал! Сначала сказал, что не может ехать, а теперь прислал сказать, что Ларины сами едут и винт отменяется.

Но, видя, что брат все-таки продолжает глядеть на нее с недоверчивой улыбкой, она опять засмеялась своим приятным, мягким смехом и, взяв его под руку, увела в свой будуар.

Елена Николаевна была всего лет на пять моложе брата. Лицами они почти не походили друг на друга, но фамильное сходство в чертах, манерах, голосе и, главное, в характерах было между ними очень большое.

Она — изящная, красивая, но слегка уже располневшая женщина, с мягкими, вьющимися, гораздо более темными, чем у брата, волосами и со спокойным, симпатичным выражением в лице, прекрасно освещавшемся лучистыми приветливыми глазами.

Чемезов очень любил обеих сестер, но любовь его к каждой из них была разная.

Между ним и Еленой с детства еще завязалась тесная дружба; с годами дружба эта окрепла и к ней прибавилось еще чувство глубокого уважения друг к другу.

Живя одиноким холостяком, хотя по натуре будучи семьянином, Чемезов привязался к семье сестры и любил ее детей чуть не больше ее самой, а это, в свою очередь, трогало и привязывало ее к брату.

Отношения же его к младшей сестре были совсем иные. К ней он не чувствовал ни той дружбы, ни того уважения, какие вызывала в нем старшая сестра. Он глядел на нее просто, как на дорогого ему ребенка, которого любил иногда подразнить, иногда пожурить, иногда побаловать и приласкать, но на которого нельзя еще было смотреть серьезно. Но в глубине души, бессознательно для себя, любил ее еще больше, чем Елену, и, быть может, именно за те самые качества, которых не хватало в его собственной натуре и которыми так щедро была наделена Зина.

В сущности, для обеих сестер брат был семейной гордостью, почти божком; но живая, откровенная и увлекающаяся Зина не стеснялась открыто, с наивной доверчивостью, признаваться в обожании брата и ему, и всем другим, тогда как сдержанная и сосредоточенная в себе Елена Николаевна глубоко чувствовала это в душе и очень редко говорила о том вслух. Они с братом оба были натуры несколько замкнутые, расположенные сильнее чувствовать, чем высказываться. Ее любовь не была такою экзальтированной, как у семнадцатилетней Зины, но она с глубоким убеждением преклонялась пред его умом, характером, душой и радовалась каждому его успеху и удаче больше, чем своим собственным.

Елена Николаевна была страстная, убежденная семьянинка, находившая все свои радости и счастье в семье и всей душой желавшая для своего любимого брата того же самого. Она знала, что он очень привязан к ее дому и проводит в нем почти все свое свободное время, но невольно чувствовала, что одной ее семьи все-таки еще недостаточно и что ему необходимо иметь свою собственную, которая наполнила бы ему жизнь и создала бы собою цель, для которой стоило бы жить и трудиться. Мысль эта стала особенно тревожить ее теперь, когда брату ее уже стукнуло тридцать пять лет, а он, поглощенный своей службой, все еще не выказывал ни малейшего желания осуществить ее мечты.

Его быстрые успехи по службе, конечно, очень льстили ей, но в то же время ей казалось, что в таких условиях жизни он поневоле преждевременно старится и утомляется. Порой она почти уже не узнавала в этом раздражительном, утомленном, осунувшемся человеке своего прежнего милого Юрия, всегда оживленного, веселого, на все отзывчивого, — и тогда она невольно начинала обвинять во всем этом его службу, бравшую у него слишком много времени и здоровья; для нее как для женщины эта служба не имела такого глубокого смысла и значения, которые придавал ей сам Чемезов.

Инстинктом женщины Hélène понимала, что отвлечь его от службы и вместе с тем оживить его самого и разнообразить несколько его жизнь может только женщина, но сколько она ни присматривалась — за последние годы она не встречала ни одной, которая бы так или иначе играла какую-нибудь роль в его жизни. Да этого она и не желала совсем, потому что в принципе, а принципы у нее, как и у брата, были раз навсегда строго выработаны, и ими она не любила поступаться даже в мелочах, она не одобряла безрассудных увлечений и романов, а еще менее одобряла тех женщин, которые шли на такие романы. Подобных женщин Елена Николаевна считала прямо вредными и вовсе не желала, чтобы ее брат так или иначе столкнулся с ними.

Она желала для него хорошую, умную, любящую жену, которая согрела бы и осветила бы всю его жизнь.

Ей не раз уже доводилось слышать, что многие находят Чемезова сухим и черствым карьеристом, который думает только о себе и о своей карьере, и ничто не могло так взволновать и рассердить ее, как подобный отзыв о нем. Она знала его душу и сердце лучше, чем кто-нибудь; знала, что все это неправда, и с глубоким негодованием протестовала против этого. Сама она была глубоко убеждена, что натура Юрия даже слишком привязчива и что, раз серьезно полюбив, — он весь отдастся той женщине, которую полюбит, и из него выйдет один из тех редких семьянинов, которые готовы все отдать в жертву своей семье.

Но Чемезов не хотел слышать ни о какой женитьбе и вообще как будто избегал женщин. И вот Елена Николаевна решила сама женить его; и с тех пор, как она это решила, она стала с особенным пытливым вниманием присматриваться ко всем знакомым ей девушкам, приискивая между ними наиболее подходящую для него жену. Но хотя лично ей нравились многие, зато сам Чемезов так неохотно и туго поддавался ее проектам, что у нее поневоле опускались руки и пропадала энергия.

Между ними по этому поводу происходили даже не совсем приятные объяснения, и наконец, он прямо, хотя и мягко, но решительно попросил ее не браться больше за подобные планы, если она не хочет ссориться с ним.

— Я никакой склонности к женитьбе не чувствую и, по всей вероятности, не женюсь никогда! — сказал он ей раз в заключение, с сильным неудовольствием в голосе.

Елена Николаевна прекрасно знала, что если Юрий сказал что-нибудь так решительно, то это будет уже твердо. Но и она была так же тверда в своих намерениях, и тем более в таких серьезных, а потому решила временно отложить этот вопрос и, никого больше ему не навязывая, действовать так, чтобы желание жениться уже само собой бы зародилось в его голове; а она будет только постепенно и незаметно способствовать именно подобному зарождению.

Так прошел год, и Чемезов уже начал было думать, что сестра благоразумно отказалась наконец от своих прежних мечтаний.

В это самое время Елена Николаевна познакомилась с Мери Столениной. Из всех знакомых ей девушек Мери, несомненно, была самая подходящая: из прекрасной семьи, хорошо воспитанная, не чересчур молодая — ей шел уже двадцать третий год, — она невольно привлекала к себе внимание своей изящной, немного бледной, но породистой красотой. Мери была сирота (что тоже было хорошо, потому что тещи не всегда бывают приятны) и жила у своей старшей замужней сестры, баронессы Баумгартен, светской умной женщины, но состояние имела отдельное и вполне независимое от родных. Последнее обстоятельство не было, впрочем, главным вопросом в тех требованиях, которые Елена Николаевна предъявляла своим будущим золовкам, но все-таки это было далеко не лишнее, тем более что сам Чемезов жил исключительно на свое жалованье — правда, теперь уже очень хорошее, но все-таки еще не вполне достаточное для комфортабельной семейной жизни.

Елена Николаевна заранее предчувствовала, что из Мери выйдет отличная жена и мать, и тем более, что Чемезов ей, очевидно, сильно нравился. И, стараясь на этот раз ничем не выдать брату своих видов и не испортить тем дела, Hélène с присущим ей тактом, постепенно, бесконечными и неуловимыми маленькими женскими хитростями, стала двигать это большое дело.

Против обыкновения, оно пошло довольно удачно, особенно за последнее время. По крайней мере, Чемезов, всегда очень на этот счет подозрительный и страдавший тем особенным, свойственным только мужчинам страхом, который является у них, когда они замечают, что их «ловят», — теперь молчал и не выказывал никакого раздражения, как то бывало прежде. Он даже довольно охотно позволял сестре устраивать случайные как будто встречи и свидания его с Мери, а главное — очень охотно разговаривал и смеялся с этой Мери, и хотя от всех сколько-нибудь серьезных намеков сестры отделывался шутками, но так как он уже не хмурился больше и не сердился, то Елена Николаевна горячее, чем когда-либо, принялась за дело и уже мечтала, что на этот раз планам суждено наконец осуществиться.

III

Hélène провела брата в свой будуар, где уже сидели, разговаривая о чем-то, подружившиеся за последнее время Мери и Зина. Увидев входящего Чемезова, Мери чуть-чуть покраснела, и глаза ее радостно вспыхнули, но сейчас же опять потухли, и с самой официальной улыбкой, какой улыбаются вообще всем знакомым, она поклонилась ему, спокойно позволив пожать свою длинную, тонкую, прекрасную ручку.

Зина радостно вскрикнула и, стремительно вскочив с кресла, бросилась на шею к брату, звонко, совсем еще по-детски, расцеловав его в обе щеки.

— Вот уж не ожидала, что ты даже и к обеду приедешь! — воскликнула она с восторгом, но сейчас же тревожно прибавила: — А в театр ты с нами ведь поедешь?

— Нет, — сказал Чемезов, поддразнивая ее, — не поеду!

— Ну вот! — воскликнула Зина с упреком и разочарованием.

Мери тоже на одно мгновение кинула на Чемезова тревожный взгляд, но сейчас же равнодушно отвела его.

— Не дурачься, Юрий! — сказала Елена Николаевна, не любившая обмана даже в шутках. — Зачем ты ее дразнишь? Успокойся, Зина: он поедет! — И она улыбнулась, говоря это Зине, но мельком взглядывая на Мери, тревожный взгляд которой уже подметила и огорчать которую ей совсем не хотелось.

Чемезов с чувством приятного спокойствия, всегда охватывавшего его в семье сестры, опустился в мягкое, глубокое кресло, нарочно пододвинутое для него Еленой Николаевной.

Он с удовольствием смотрел и на спокойно улыбавшуюся ему Hélène, и на тонкое, красивое личико Мери, нечаянно забывшейся и нежно смотревшей на него своими прекрасными синими глазами, и на сияющую жизнью и беспричинной молодой радостью Зину, и на самую даже комнату с ее мягкой, удобной, темной мебелью — на все это, так знакомое и милое ему, где он невольно отдыхал после своего тяжелого рабочего дня.

Чемезову «семья» — своя или чужая — всегда представлялась именно такою, какой он видел ее у Hélène. Ему казалось, что в настоящем, хорошем семейном доме все — и дети, и хозяйка, и квартира, и уклад жизни, и даже самая прислуга — все должно было быть точь-в-точь таким, как это было у Hélène.

Не только в образе жизни, но даже и в самой обстановке дома Олениных не было ничего, рассчитанного на показ, на внешний эффект. Жизнь их текла спокойно, приятно и разумно, согласуясь с потребностями и вкусами каждого из них; все управлялось одной заботливой рукой, но давление ее было так мягко и умело, что никого не оскорбляло, и его почти не замечали те, на кого оно распространялось.

Елена Николаевна не любила ничего пестрого, мишурного; она обставила свой дом красиво, но солидно; мебель везде была прекрасная и удобная, но не яркая и не нарядная на первый взгляд. Все вещи были хорошие, но не было ни одной, которая кричала бы и бросалась в глаза. Главным украшением служили роскошные цветы, к которым у Елены Николаевны была настоящая страсть. Несмотря на темный, по преимуществу, цвет обоев и обивки, все комнаты были полны воздуха и света, и в каждом уголке, на каждой вещице лежал отпечаток заботливой, любящей женской руки, и это придавало какую-то особенную прелесть и уютность, обаянию которых невольно поддавались все, кто был в доме близок.

— Аркадий сегодня что-то запоздал! — сказала Елена Николаевна, взглядывая на часы и замечая, что уже десять минут седьмого.

— Нет, я уверена, уверена, — с отчаянием закричала вдруг Зина, — что он непременно задержит нас и мы из-за него опоздаем в театр! Нет, ты подумай только, Юрий, кого мы увидим сегодня! Леонтьеву! Саму Леонтьеву!

— Величайшее событие! — сказал Чемезов ее же восторженным тоном. — Я по этому поводу даже всех служащих распустил тремя часами раньше!

— Ну вот, ты всегда так! — сказала Зина полусмеясь-полуобижаясь. — Конечно, это не событие, ну а все-таки… все-таки событие! Для меня, по крайней мере: я уж целую вечность жду не дождусь, когда увижу ее!

Между тем девочки Елены Николаевны, услышав дядин голос, с радостным криком вбежали в комнату, и все три, облепив его со всех сторон, с детским, захлебывающимся смехом рассказывали все вместе что-то о сломанной старой кукле, которую няня приняла за новую.

Наконец в передней раздался звонок.

— А, ну вот и Аркадий! — сказала, разом просияв, Елена Николаевна и, быстро оставив работу, встала навстречу мужу.

Аркадий Петрович, вытирая на ходу усы и бороду, вошел тем торопливым шагом, которым ходят запоздавшие люди, знающие, что их давно уже ждут. Он весело со всеми перездоровался, перецеловал всех с визгом бросившихся к нему девочек и с какой-то нежной, точно осторожной, лаской обнял жену, изъявив при этом большое удовольствие по поводу того, что «вся семья в сборе», как выразился он с легким ударением на слове «вся».

Елена Николаевна заторопилась с обедом: им надо было потом еще переодеваться, и она боялась, как бы и действительно не опоздать. Все общество перешло в столовую, ярко освещенную большою, висевшей над изящно сервированным столом лампой и казавшуюся еще уютнее и комфортабельнее других комнат.

Девочки, обедавшие раньше, ушли, и Елена Николаевна посадила брата подле Мери.

Чемезов прекрасно замечал все эти невинные проделки сестры, но они не раздражали его, как бывало прежде, а скорее только забавляли, порождая к ней какое-то теплое и несколько насмешливое чувство.

Мери, уже одетая для театра в гладкое белое суконное платье, сидела подле него такая стройная и изящная, что он невольно взглядывал на нее порой, любуясь тонким профилем ее прекрасной головки, с темными, гладко причесанными волосами, низко, красивым узлом заложенными на изящной линии ее шеи. Во всей ее фигуре и движениях, мягких и несколько медленных, было столько женственного и вместе с тем строго выдержанного и породистого, что она казалась почти холодной, и только светлые глаза ее, изредка поднимавшиеся тихим взмахом ресниц, светились мягким, нежным блеском, в контраст общему спокойному выражению ее лица, как бы застывшего в своей строгой, правильной красоте.

Разговаривая с Аркадием Петровичем о последних новостях в министерстве, интересовавших обоих мужчин, но дам оставлявших совершенно равнодушными, Чемезов все время бессознательно для себя наслаждался близостью Мери. Не видя ее, он почти забывал о ней, но при ней, и особенно у сестры, где он всегда сильнее чувствовал прелесть семьи, он невольно воображал Мери своей женой, хотя прекрасно сознавал, что этого никогда не будет потому, что женитьба будет мешать ему заниматься и слишком много отнимет времени, нужного для дела, в котором он видел главную суть и цель своей жизни.

Мало-помалу разговор сделался общим. Дамы наложили veto на политику, министерства и тарифы, объявив, что эти разговоры им давно надоели, и мужчины могут заняться чем-нибудь более интересным для всех.

— Давайте говорить о Леонтьевой! — воскликнула Зина, еще более весело при мысли, что чрез каких-нибудь полтора часа она наконец увидит ее.

Аркадий Петрович рассмеялся вместе с другими этому заявлению, но сказал, что готов с величайшей охотой поддерживать подобный разговор, так как сам состоит ее горячим поклонником. И тотчас же с увлечением и со свойственной ему легкой витиеватостью рассказал, как видел эту Леонтьеву в последний раз проездом через Москву в «Дездемоне» и как она поразила его своим талантом и какою-то особенною чарующей женственностью.

Аркадий Петрович при случае вообще любил говорить маленькие красивые речи, которые ему казались очень интересными и остроумными, но которые быстро надоедали другим.

Придравшись к удобному случаю, он перешел от Леонтьевой в частности к театру и искусству вообще, доказывая его великое значение у всех народов и его бесспорное влияние на культуру и цивилизацию человечества.

Все, что он говорил, было вполне справедливо и даже умно и красноречиво, но все это было так давно известно, что слушать его было как-то неловко и скучно, — точно он говорил не умные, всеми признанные истины, а какие-то пошлости и глупости, а Чемезова этот высокий тон его речей всегда слегка раздражал.

— Ну а что же твой винт? — спросил он у него насмешливо.

— Ну что винт! — небрежно пожимая плечами и как бы выказывая к винту полное презрение, сказал Аркадий Петрович. — Нельзя же в самом деле все на него променивать! Мы и так с этим винтом бог знает до чего дошли! Нас более не интересует ни искусство, ни литература, ни музыка, ничего! Все удовольствия сводятся на вечер с винтом.

— А я была бы даже очень рада, — сказала Елена Николаевна, как-то странно оживляясь и кидая на мужа недоброжелательный взгляд, — если бы этот винт административным порядком воспретили, а то ты в один прекрасный день не только литературу и музыку, но и действительно меня с детьми на него променяешь.

— Ну положим, это уж немножко слишком! — несколько виновато и сконфуженно засмеялся Аркадий Петрович. — Вот, не могу никак обезоружить ее против винта! Что поделаешь с этими женщинами, когда они что-нибудь заберут себе в голову! — обратился он смеясь к Чемезову, ища в нем поддержки и защиты.

Винт был единственным вопросом, в котором супруги, жившие очень дружно, не сходились. Елена Николаевна, за отсутствием других причин, не на шутку даже ревновала к нему мужа.

— Однако, Юрий, — сказала она брату, желая обратить его внимание на Мери, — ты совсем не угощаешь свою соседку, даже вина ей ни разу не предложил! Нет, ты плохой сосед; впредь я тебя лучше буду сажать с Аркадием, — о том тебе не надо будет, по крайней мере, заботиться.

— Да! — воскликнул со смехом Аркадий Петрович, очень довольный, что неприятный разговор о винте покончился. — Я и сам себя не забуду! Особенно когда ростбиф так артистически зажарен! И ты много теряешь, Юрий, что не пьешь: после такого ростбифа марго необходимо! Я понимаю — не пить все эти доморощенные фальсификации, но ведь я, как ты знаешь, держусь того принципа, что вина нужно выписывать прямо, так сказать, с места их рождения, и потому могу тебе поручиться, что такое марго или такую мадеру, как у меня, ты не у многих достанешь!

— Верю, — сказал Чемезов сухо, — но твой принцип — пить только настоящие вина, а мой — не пить их совсем.

Елена Николаевна чуть-чуть покраснела. Ей нравился принцип мужа выписывать вина прямо с места, но не нравилось, что он так часто об этом говорит, хотя, раз он это говорил, она считала своим долгом не только не выказать своего неодобрения при других, но, напротив, даже поддержать его.

— Я тоже предпочитаю, — сказала она таким тоном, как будто была вполне согласна с мужем, — лучше меньше вина покупать, но хорошее, чем много и сомнительное: тут, по крайней мере, можешь быть уверен, что не отравляешься!

Чемезов теперь уже привык к Аркадию Петровичу и даже полюбил его, как очень доброго и хорошего, в сущности, человека, но иногда, в минуты дурного настроения духа, он невольно думал, что, не будь он мужем Hélène, вряд ли бы он нравился ему, и еще менее он мог бы сойтись с ним так приятельски, как это случилось теперь. Его маленькая страсть к хвастовству и резонерству нередко раздражала Чемезова, и сначала он удивлялся тому, как такая умная и самолюбивая женщина, как Hélène, не только как будто не замечает смешных сторон мужа, но, напротив, держит такой тон, что точно ее Аркадий действительно человек выдающегося ума и способностей. Чемезов был уверен, что это совсем не было в ней ослеплением, свойственным влюбленным женщинам, что в глубине души она прекрасно видит все недостатки мужа, но не хочет только признавать их пред другими. И не хочет потому, что этот человек — ее муж, потому что она любит его и не только желает сама безусловно уважать его, но хочет такого же уважения к нему и от других своих родных, друзей и знакомых, составлявших их маленький кружок, и это нравилось Чемезову.

К пирожному снова пришли дети, и столовая разом оживились от их звонких, веселых голосков.

Елену Николаевну всегда, когда вся ее семья была в сборе подле нее, веселая и здоровая, охватывал прилив счастья и любви ко всем к ним. И теперь, при виде всех этих милых, дорогих ей лиц, прекрасные глаза ее заискрились еще мягче и лучистее от того растроганного чувства, которое овладело ею.

«Ведь это такое счастье! — говорила она себе, думая о брате. — Неужели же он не понимает и не хочет его для себя?» И она с нежной улыбкой взглянула на Мери, глубоко любя ее в эту минуту, как будущую жену своего брата, которая разделит с ним всю его жизнь, наполнив ее таким же счастьем и любовью, которые так щедро окружали саму ее, Елену Николаевну, и подарит ему таких же милых, хороших детей, какие были у нее самой...

IV

Тотчас после обеда, не допив даже кофе, Елена Николаевна встала и ушла вместе с Зиной одеваться, а остальные перешли в гостиную; брату она поручила занимать Мери.

— А ты, Аркадий, иди скорей, — сказала она мужу, — а то ты нас действительно задержишь.

Но Аркадий Петрович так удобно уселся в глубокое, мягкое кресло, стоявшее подле камина, что ему совсем не хотелось торопиться; он предпочитал спокойно выкурить прежде свою сигару и возвратиться опять к тем министерским новостям, рассказ о которых Чемезову не удалось докончить за обедом.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало Елене Николаевне, что если суждено выйти чему-нибудь между Мери и Юрием, то это будет именно сегодня, и ей было досадно, что муж, давно уже посвященный в этот план, не понимает ее и своей ленью может испортить все дело.

— Ведь нельзя же тебе ехать в этой визитке, — заметила она ему с легким неудовольствием, — сегодня там, наверное, будет очень парадно.

— Ах, уж эти барыни, — со вздохом сказал Аркадий Петрович, — не только сами любят наряжаться, но и нас еще заставляют! Ну, погоди, милушка, дай мне посидеть хоть десять минуточек; я вас, право, не задержу!

— Ну что с тобой делать! — сказала Hélène с улыбкой. — Но только не дольше; пожалуйста, Юрий, гони его скорее, а то мы, право, опоздаем!

И, мысленно решив затянуть дольше свое одеванье и задержать также Зину, она ушла, ласково улыбнувшись по дороге Мери и от всей души желая ей счастья и успеха в эти наступающие знаменательные для нее полчаса, которые так много могли решить в жизни ее и Юрия...

Мери села у большого круглого стола, освещавшегося высокой лампой под красным абажуром, и, взяв со стола лежавшую работу Елены Николаевны, стала рассматривать ее.

Чемезов, продолжая свой рассказ Аркадию Петровичу, ходил взад и вперед по темному мягкому ковру, застилавшему всю комнату, и каждый раз, проходя мимо Мери, невольно замедлял почему-то шаги и мельком, незаметно взглядывал на нее. Красный отблеск абажура падал на ее опущенное лицо и, когда она слегка поворачивала голову, перебегал скользящей тенью по ее нежной матовой щеке и темным волосам. Громко, с оживлением рассказывая Аркадию Петровичу свое деловое утреннее объяснение с министром, Чемезов в то же время, как-то безотчетно для себя, думал о Мери и чувствовал, что она тоже словно чем-то смущена и как будто ждет чего-то, тревожно и радостно, хотя лицо и движения ее остаются все такими же спокойными, как всегда. И это подавляемое волнение ее почему-то переходило и на него самого, и ему начинало казаться, что он тоже как-то неспокоен и тоже как будто чего-то ждет, так же тревожно и радостно, и что Аркадий Петрович мешает ему чем-то, и он не то хотел, чтобы он ушел скорее, не то боялся этого.

Но Аркадий Петрович, машинально следя за взглядом своего шурина, взглянул на Мери и вдруг вспомнил о проекте жены, поняв только теперь, почему она так настойчиво гнала его переодеваться. И ему, всегда искренно сочувствовавшему всем жениным желаниям, стало ужасно досадно на свою недогадливость. Он решил уйти сейчас же, не теряя больше ни минуты, и оставить «влюбленных», как он мысленно с улыбкой назвал их, наедине, чтобы дать им возможность объясниться.

«Ну кто ж их знал? — подумал он, оправдываясь пред самим собой. — Ох уж эти влюбленные!..»

— Однако мне действительно пора! — сказал он так неожиданно и неловко, что и Мери, и Чемезов невольно поняли, почему он это сделал. — Там сегодня, вероятно, такое gala [2] будет, что действительно придется явиться во всем параде и переодеться с головы до ног! — сказал он, стараясь говорить совсем натуральным тоном; но, чувствуя, что у него выходит это как-то не так, сконфузился и поспешил уйти, не вытерпев, однако, чтобы не кинуть Чемезову уже в дверях: «Занимай барышню хорошенько», — и притом с таким многозначительным ударением, которое как нельзя лучше показывало, что он, мол, все понимает и уходит только оттого, что именно все прекрасно понимает.

Но фраза эта, брошенная с вызывающим и покровительственным одобрением, сразу охладила и даже рассердила Чемезова не только на Аркадия Петровича, видимо, ожидавшего, что он сейчас же должен сделать Мери предложение, но и на саму Мери, очеочевидно, ожидавшую того же самого.

Он холодно кивнул головой и тут же сказал себе: «Ну уж нет, могут успокоиться!»

И то чувство недоверия и осторожности, которое было так знакомо ему уже по прежним случаям, вдруг снова поднялось в нем и оттолкнуло его от Мери, погасив в нем ту нежность к ней, которую он чувствовал к ней весь сегодняшний вечер.

«Ну о чем я теперь буду говорить с ней? — сердясь на устроенную ему ловушку, спрашивал он себя. — Ведь не могу же я, в самом деле, жениться на ней только для того, чтобы доставить этим удовольствие Hélène и ее супругу!»

И он молча, с нахмуренным, сердитым лицом ходил взад и вперед по комнате, уже не глядя и не желая больше глядеть на Мери. Но молчать так дольше было неловко, потому что, несмотря ни на что, он все-таки же должен был быть вежливым и даже любезным с гостьей сестры, хотя неудовольствие его против этой гостьи, желавшей женить его на себе, и против сестры, помогавшей ей в этом, было так сильно, что он почти не мог пересилить себя и принудить говорить с ней о чем-нибудь.

Но вошедший Архипыч, с серебряным подносом в руках, уставленным маленькими, тонкого японского фарфора чашками с черным кофе, прервал их натянутое положение.

Архипыч был старик лакей, еще бывший их крепостной, всю жизнь прослуживший в семье Чемезовых; теперь он жил уже у Чемезова и только иногда приходил в гости к Олениным, причем любил по старой памяти прислуживать у них за столом вместо их молодого нового лакея, к которому относился с полным презрением.

Но Чемезову показалось, что Архипыч нарочно сам принес этот поднос с кофеем, чтобы придраться к случаю и посмотреть на ту барышню, которую прочили в невесты его барину.

Старик подошел сначала к Мери и почтительно, с манерностью прежних старинных слуг, поклонился, быстро взглянув на нее острым взглядом из-под насупленных лохматых бровей; Чемезов заметил и этот взгляд Архипыча, и то, как дрожала рука Мери, протянувшаяся за чашкой.

«Да — подумал он, следя за ее дрожащей рукой, — она ждала, это ясно... все они этого ждали...»

— Я помню, — заговорил он с нервным оживлением, когда Архипыч ушел, — как этот Архипыч еще лет тридцать тому назад говаривал мне, бывало: «Не извольте, сударь, баловаться!»

— Неужели? — сказала Мери, машинально мешая ложечкой свой кофе и думая совсем о другом.

Чемезова вдруг потянуло взглянуть на нее; он обернулся к ней, она тоже подняла голову и улыбнулась ему своей светской, холодной улыбкой, но глаза ее, когда она подняла их на него, светились горьким, тоскливым упреком и, казалось, молча укоряли его.

«Да, да, — повторил он себе опять, ловя этот жалобный, укоряющий его взгляд, — она ждала, это ясно... ждала...» И ему стало жаль ее, и сознание какой-то виновности пред нею невольно шевельнулось в душе его.

— Он и тогда был почти такой же, как теперь, я его другим и не помню, — продолжал он свой рассказ об Архипыче почти бессознательно, точно обрадовавшись, что нашел наконец тему, на которой можно было поддерживать разговор.

— Неужели? — повторила она опять безучастно.

«Неужели же она действительно серьезно любит меня?» — спросил он себя почти с испугом и тревогой.

Мысль эта не была ему неприятна, но почему-то он не хотел верить ей. Просто видит в нем подходящего для себя жениха... Но ведь она молода, красива, богата, ей нечего гоняться за женихами... почему же в таком случае...

«Нет, тут что-то другое... нет, она, верно, действительно любит!» — подумал он с нежностью и благодарностью к ней за это чувство к себе.

Он сам не мог бы сказать положительно, любит он ее или нет, но, во всяком случае, она очень нравилась ему, и из всех девушек и женщин, которых он знал, ее одну он выбрал бы себе в жены...

Он мысленно представил себе, как мог бы подойти к ней теперь же, взять ее печально опущенную тонкую ручку и сказать ей: «Отдайте ее мне, Мери, навсегда...» — или что-нибудь подобное, что всегда говорят в таких случаях, и как при этих словах она смущенно и радостно подняла бы на него свои прекрасные глаза... И он поцеловал бы эти прекрасные глаза, и с этой минуты и эти глаза, и вся она, со всей ее любовью, нежностью и красотой, стала бы уже навсегда принадлежать ему, и жизнь его как-то странно и загадочно слилась бы с ее жизнью...

И его влекло подойти к ней и сказать это, и в то же время он боялся и не хотел этого.

«Нет, — решил он про себя, — так нельзя; быть может, это простой прорыв, и я хочу этого только потому, что все толкают меня на то. Но если даже допустить, что я действительно и серьезно люблю ее, то... то и тогда не для чего все-таки спешить. Пускай это выяснится более неопровержимо для меня самого. Во всяком случае, предложение я всегда еще успею сделать, и если она действительно любит меня, то, конечно, она тоже подождет. Тогда как, раз я сделаю предложение теперь, — отступления уже не будет и все будет кончено. А еще вопрос, будет ли это счастьем и для нее, и для меня...»

И он в последний раз взглянул на Мери; она сидела все в той же позе и, опустив глаза на работу, на вид спокойно вышивала какой-то яркий цветок по канве; только рука ее все еще чуть заметно дрожала, и лицо было бледно и печально.

Ему снова стало жаль ее и захотелось хоть намеком утешить ее... хотелось сказать ей, что если он не решается сейчас сделать ей предложение, то только потому, что хочет сильнее убедиться в возможности их взаимного счастья; пусть она подождет немного.

Но он чувствовал, что на словах все это выйдет грубо и вместо утешения может только оскорбить ее. А главное, одни уже подобные намеки несут за собой известное обязательство, а он именно этого не хотел. Если этой девушке суждено сделаться его женой, то пусть это произойдет само собой, путем доброй воли и искреннего желания на то с обеих сторон, а не следствием неосторожного обязательства, вырвавшегося в минуту увлечения.

И, решив отрезать себе все пути к искушению, он вынул часы и взглянул на них.

— Однако, — воскликнул он все с тем же нервным оживлением, — наши дамы долго изволят наряжаться: уже двадцать минут восьмого!

И, подойдя к дверям будуара Елены Николаевны, он постучал к ней:

— Hélène, вы скоро? Уже двадцать минут восьмого.

Голос Hélène ответил не сразу; она нарочно, чтобы не мешать объяснению брата, одевалась через комнату от гостиной, в своей спальне.

Через минуту, поспешно застегивая на ходу длинные перчатки, она вышла в прекрасном темном платье, и в первом улыбающемся взгляде, который она быстро кинула на Мери и брата, было столько тревожной надежды и радостного ожидания, что Чемезов опять почувствовал себя виноватым и пред Мери, и пред сестрой, и с неожиданным для самого себя смущением невольно отвел от них глаза. Но блестевший оживлением взгляд Елены Николаевны тотчас же, как только она увидела их, потух, и по лицу ее пробежала печальная тень разочарования.

— Вот, Мери, ваши перчатки, — сказала она, подавая забытые Мери в ее будуаре перчатки.

— A, merci! — ответила Мери, протягивая руку за перчатками. — А я без вас целый бутон вам вышила.

Она говорила, спокойно улыбаясь, но в глазах ее, когда она на мгновение скользнула ими по лицу Елены, было смущенное и даже сконфуженное выражение. Точно ей было чего-то стыдно и она избегала глядеть не только на Чемезова, но и на Елену Николаевну.

— А вы гораздо лучше меня вышиваете, — сказала Елена Николаевна, наклоняясь над узором, — у вас замечательно ровная рука, все крестики один как другой. Ну, благодарю вас! — прибавила она и быстро, с каким-то особенно теплым чувством, обняла Мери и крепко поцеловала ее.

Мери ярко вспыхнула, и стыд сильнее обозначился на ее грустном лице, и Чемезову показалось, что на мгновение в глазах ее блеснули даже слезы.

Все они трое отлично поняли, почему так горячо поцеловала ее Елена Николаевна и почему Мери при этом было так стыдно и больно.

Все это было Чемезову неловко и неприятно, и он обрадовался, когда в комнату вбежала наконец Зина, свежая и прелестная в своем девически скромном голубом платье, вся сияющая молодостью, жизнью и радостью.

Аркадий Петрович, тоже уже во фраке и белом галстухе, вышел почти одновременно с нею из другой двери и обвел всех присутствующих приятным и не лишенным некоторой торжественности взглядом.

Но Елене Николаевне, которая так понимала и сочувствовала Мери, этот торжественный, выжидающий взгляд мужа был почти так же неприятен, как и самой Мери, и она заторопилась скорей ехать.

— Ах, слава богу! — воскликнула Зина с восторгом. — А то я просто отчаивалась попасть сегодня в театр! Сегодня даже Hélène, точно нарочно, так копалась, так копалась, что даже я раньше ее была готова, — наивно объявила она, не подозревая, как смущает этим и Hélène, и Мери, и даже брата.

Аркадий Петрович опять обвел всех взглядом, но уже удивленным.

«Что же это такое? — сказал этот взгляд. — Значит, ничего особенного не произошло! Не стоило, в сущности, и сигару-то бросать!»

Было слишком очевидно, что ничего не произошло.

Аркадий Петрович очень сочувствовал плану жены и искренно порадовался бы, если бы он удался, но неудача совсем не огорчала его так сильно, как жену. Напротив, она слегка даже смешила и забавляла его.

«Да! — подумал он не без некоторого одобрения, усмехаясь про себя. — Юрия-то не так-то легко поймаешь!»

V

Дамы, отправившиеся в карете, приехали несколько раньше мужчин. Еще подъезжая к театру, Зина заметила, что он имеет сегодня особенно парадный вид. На площади стояла масса карет, а перед главным, ярко освещенным подъездом парадировал удвоенный штат конной и пешей полиции.

Легко и весело выпрыгнула Зина из кареты, и по мере того, как она поднималась по лестнице, наполненной раздевавшеюся публикой, радостное волнение охватывало ее все сильнее. Она не шла, а почти бежала, смотря на всех счастливыми смеющимися глазами, и уже по дороге, нетерпеливой рукой, быстро скидывала с себя ротонду и шарф.

Когда они вошли в ложу, оркестр уже играл увертюру перед каким-то водевилем, назначенным для съезда.

Вся зала, ярко залитая светом, была как бы унизана сверху донизу публикой.

Бельэтаж и бенуар блестели, против обыкновения, бриллиантами и изящными туалетами, издали мелькавшими и сливавшимися в одну длинную пеструю вереницу, казавшуюся каким-то огромным, живым цветником.

Оркестр заглушал гул голосов, но он все-таки прорывался, как жужжанье огромного роя шмелей, и Зине, возбужденной еще больше видом всей этой пестрой толпы, хотелось разом поспеть — и глядеть на сцену, еще закрытую чуть колыхавшейся занавесью, и слушать музыку, и читать афишу, и разглядывать публику, и перекидываться торопливо своими впечатлениями с Мери и сестрой. И каким-то чудом, доступным только очень молодым девушкам, она, волнуясь и перебивая саму себя, успевала проделывать все это разом, невольно забавляя этим Елену Николаевну и овладевшую уже собой Мери.

Наконец приехали и мужчины, заезжавшие за конфетами; кроме большой общей коробки, Чемезов привез еще другую, маленькую, с шоколадом Mignon.

— Вы, кажется, этот шоколад предпочитаете другим конфектам? — сказал он Мери, ставя перед ней эту коробку.

— Merci, — ответила Мери равнодушно, но лицо ее вспыхнуло и глаза повеселели.

Елена Николаевна тоже обратила на это внимание. Этот пустяк с шоколадом обрадовал ее и ободрил упавшие было надежды. Своим чутким, женским пониманием, способным угадывать вещи больше по незначительным, на взгляд мужчин, мелочам, она поняла, что хотя брат и не сделал сегодня предложения Мери, как она о том мечтала, но что тем не менее это, пожалуй, совсем не так потеряно, как ей показалось в первую минуту. Она как будто вовсе не слушала того, что говорил Чемезов Мери, за стулом которой он сел и к которой весело обращался с разными вопросами и замечаниями, и разглядывала в бинокль толпу, но, в сущности, внимательно прислушивалась к его словам, стараясь по тону их угадать, насколько верны ее возродившиеся надежды.

И хотя Чемезов говорил все о самых обыкновенных, ничего не значащих вещах, но в голосе его и во взгляде, которым он смотрел при этом на Мери, было что-то новое, мягкое и нежное, что радовало Елену Николаевну, а также, вероятно, и саму Мери, потому что она все оживлялась и веселела.

Наконец занавес поднялся; но публика, в ожидании лучшего, рассеянно следила за водевилем; кое-где раздавались даже приглушенные разговоры и тихий смех; одна только Зина, кажется, добросовестно смотрела на сцену.

Аркадий Петрович навел было свой бинокль на сцену, но, убедившись, что какая-то молоденькая актриса в розовом капоте, спорившая о чем-то со своим мужем, совсем неинтересна, снова направил его на ряды лож и партера, ища там хорошеньких или знакомых.

— Вон твой Илья Егорович с супругой и дочерьми сидит! — сказал он, обращаясь к Чемезову.

Чемезов поднял бинокль, но, вместо указываемого ему Ильи Егоровича, заметил в одной из противоположных лож бенуара высокую, сухопарую фигуру Обухова и, невольно вспомнив при этом утренний рассказ Ильи Егоровича о его женитьбе на Глафире Леонтьевой, стал с любопытством рассматривать трех дам, сидевших в этой ложе, и скоро в одной из них без труда признал Глафиру.

На его взгляд, она даже мало изменилась, только разве пополнела, да лицо ее, розовое и красивое, немного одутловатое, приобрело более самоуверенное и внушительное выражение.

— Ты ведь знаешь нашего Обухова, Петра Георгиевича? — спросил Чемезов у Аркадия Петровича.

— Знаю, а что?

— Да ведь, оказывается, что он на сестре этой Леонтьевой женат.

— Да что ты! Глафира-то Львовна! Да разве она Леонтьева урожденная? Я и ее прекрасно знаю — сколько раз винтил у них в доме, только вот уж в голову-то этого не приходило! Да ты наверное это знаешь?

— Мне сегодня Илья Егорович сказал это; он их хорошо знает, да и я вот теперь ее сразу узнал!

— И как это их угораздило? — засмеялся с удивлением Аркадий Петрович, и хотя он двадцать раз видал Обуховых и никогда ими раньше не интересовался, но тут и он тоже с особенным вниманием направил на них бинокль и рассматривал их с таким любопытством, как будто бы они были чем-то очень достопримечательным и он в первый раз еще видел их.

Водевиль, однако, кончился, и публика лениво, как бы только из свойственного ей добродушия, немного похлопала, но сейчас же начала вставать и двигаться к выходам.

Зала опять просветлела и оживилась. Все точно обрадовались, что этот глупый, никому не нужный и неинтересный водевиль кончился, и можно опять говорить, смеяться и двигаться.

— Ну, я пойду на минуту в фойе! — сказал, поднимаясь, Аркадий Петрович: ему хотелось пойти разыскать знакомых и поболтать с ними кое о чем.

— Ах, и я с тобой! — воскликнула Зина с радостью. В ней так много накопилось оживления, что она не могла больше усидеть на одном месте.

Но Аркадию Петровичу это было вовсе не кстати.

— Ну вот! — сказал он с неудовольствием. — Да я в буфет, может быть, пойду, — так и ты со мной?

Оживленное, пухленькое, все в милых ямочках, составлявших его главную прелесть, личико Зины на мгновение затуманилось, но Елена Николаевна выручила ее.

— Пойдемте все! — сказала она и, поднявшись, взяла Зину под руку и первая вышла с нею из ложи.

Увидев, что сестры пошли вперед, Чемезов предложил руку Мери.

Она приняла ее спокойно на вид и смущенно в душе. Ее стройная, тонкая фигура приходилась Чемезову как раз по росту, и ему приятно было вести ее под руку так близко от себя, что плечо ее слегка касалось его плеча, а рука, чуть-чуть теплевшая сквозь длинную перчатку, легко и нежно опиралась на его руку. Он замечал, как оборачивались на нее не только мужчины, но и женщины, пораженные на минуту ее красотой и изяществом, и это приятно льстило его самолюбию; в эти минуты ему более, чем когда-либо, казалось приятным иметь ее своей женой, чтобы сознавать, что эта прелестная женщина, которой все так любуются, его собственная, любящая жена.

Сестры его встретились с какими-то знакомыми дамами, которых он не знал, и остановились с ними.

Но Мери тоже знала их и должна была подойти к ним. Она улыбнулась ему какой-то новой в ней, счастливой улыбкой, красившей еще больше ее ожившее лицо, и отняла с легким вздохом руку, как бы жалея, что оставляет его. И когда она отошла и Чемезов перестал чувствовать близость ее руки, ему вдруг стало не то скучно, не то досадно, и он с бесцельным видом пошел бродить по зале.

Илья Егорович заметил его и подошел к нему.

— Видели Обуховых? — спросил он, здороваясь. — Я сейчас заходил к ним в ложу и говорил о вас... Как же, как же, Глафира Львовна вас очень помнит и непременно просила привести вас к ним в ложу в следующем антракте. Я обещал — пойдете?

— Ну что ж, отлично. А ваши дамы?

— А там к ним разные кавалеры явились — ну, я и оставил их с ними, а сам сюда!

— Воспользовались случаем? — спросил Чемезов смеясь.

— Да, воспользовался; здесь, знаете, к буфету ближе! А вы с кем это ходили сейчас? Прехорошенькая, я вам доложу, — прелесть!

Чемезов чуть-чуть покраснел. Похвала Мери от симпатичного для него Ильи Егоровича была ему приятна, но и ответить на его вопрос ему было почему-то точно трудно.

— Столетина, — сказал он незначительным, почти небрежным тоном, — подруга Зины...

— Подруга, гм... — промычал Илья Егорович, подозрительно поглядывая на него. — Ну, вот сестры вас на этой-то подруге и женят! Они на это большие мастерицы, — сказал он, посмеиваясь и не то одобряя сестер, не то по-приятельски предостерегая Чемезова.

— Ну, положим, это не так-то легко! — засмеялся Чемезов, но смех его вышел натянутым и неискренним, а желание видеть Мери своей женой вдруг опять охладилось.