Читать бесплатно онлайн книгу  Пост-Америка: как и почему меняются США

автор Максим Сучков

Часть I. Эволюция, революция, реакция: что происходит в Америке

Циклы американской истории: не повторяется такое никогда?

«История не повторяется, но рифмуется». Американские политики часто цитируют это меткое наблюдение Марка Твена – «первого по-настоящему американского писателя»[6], проницательного наблюдателя за национальным характером соотечественников и ироничного рассказчика историй из жизни американского Юга второй половины XIX века. Собственная история жизни писателя получилась не такой ироничной: он тяжело пережил смерть жены и троих из четверых своих детей и эволюционировал в своем мировоззрении от солдата армии Конфедерации[7] до критика рабовладения. На закате дней Марк Твен перестал скрывать, что все меньше любил и понимал «эту жалкую жизнь, бессмысленную вселенную» и все больше критиковал соотечественников за их отношение к себе, к другим и к собственной истории.

Отношение американцев к истории и правда, скорее, утилитарное. Она нужна, например, чтобы сравнивать действующего президента с предшественником: в каком состоянии один принял страну и в каком передает ее другому. Или когда требуется оценить политического деятеля на каком-то историческом отрезке: тогда говорят, к примеру, о «самом непопулярном президенте со времен Трумэна» или о «первом президенте за столько-то лет, который не начал войн». Или чтобы сравнивать, насколько современное поколение политиков отступило или, наоборот, соблюдает заветы отцов-основателей. А еще когда страна сталкивается с острым кризисом и важно вспомнить, что она делала в похожей ситуации много десятилетий назад.

Возможно, подобное отношение к истории объясняется тем, что США – государство по историческим меркам молодое и способность к «историческому мышлению» там еще не успела вызреть. А может, потому что Америка создавалась «с чистого листа» как экспериментальный проект: отцы-основатели были уверены, что рождают нечто ранее невиданное, уникальное, исключительное. Уроки истории и трагический опыт предыдущих республик, особенно Рима, усвоенные ими из трудов классиков, формировали осознание того, что «Америке отпущен испытательный срок», в течение которого она должна найти способы избежать аналогичной судьбы. Свою же миссию они видели следующим образом: сконструировать Америку таким образом, чтобы она как можно дольше держалась на плаву, пока потомки будут продолжать собственные экспериментальные поиски[8]. Российский историк-американист Иван Курилла[9] замечает, что Америка создавалась как «страна без прошлого», сразу устремленная в будущее: с претензией на универсальное наследие предыдущего опыта европейских государств, но на совершенно новых принципах[10].

История Соединенных Штатов как единого государства ведет начало с провозглашения независимости от Британии в 1776 году, однако история Америки как социально-культурного и политического явления началась гораздо раньше[11]. Но даже эти 250 лет, на протяжении которых Америка по-разному примерялась к вовлечению в дела мира и продвижению своих интересов, позволяют увидеть ключевые закономерности и движущие силы этого явления. Одна их часть может быть дистиллирована из анализа циклов американской истории. Вторая – из идейных школ американской политики.

Цикличность – важный атрибут исторического процесса. Она характеризуется сменой длинных волн в экономической и общественной жизни государства. Одни исследователи в основе смены этих волн видели экономические факторы – способы производства, динамику цен на товары и сырье, торговую политику и смену технологического уклада[12]. Другие – смену массовых настроений между приверженностью общезначимым ценностям и частным интересам. Третьи – переключения настроений от интровертных к экстравертным и связанной с этим переменчивости приоритетов[13]. Четвертые считают, что в основе длинных циклов американской политики лежат высокие периоды развития демократии, когда происходит расширение политических прав граждан и усиление их участия в государственном управлении[14]. Наконец, есть мнение, что подобная цикличность определяется ротацией жестких и мягких способов миссионерствования Америки во внешней политике, когда друг друга сменяют насильственное насаждение американских идеалов и культивирование определенного набора ценностей, закрепление норм и формирование институтов[15]. Все эти аналитические призмы не исключают друг друга. Напротив, каждая предлагает собственную объяснительную конструкцию происходящих в политике и обществе процессов, а все вместе они обеспечивают эффект полного погружения в явление под названием Америка.

* * *

В 1831 году Алексис де Токвиль, наследник известной аристократической семьи и будущий министр иностранных дел Франции, отправился в Новый Свет. Он стремился составить собственное представление об «идеальном демократическом устройстве», первым и полным воплощением которого ему виделись Соединенные Штаты. Французский интеллектуал прожил в Америке почти год, много ездил по стране и общался с местными жителями. Результатом этого опыта стал его двухтомник «Демократия в Америке» – настольная книга для всех, кто изучает историю и социологию США. В многообразии высказанных де Токвилем идей и наблюдений о жизни молодой Америки обращают на себя внимание те изменения в американском обществе, о которых автор пишет в первом и втором томах[16]. В первом он восхищенно рассуждает о гражданском активизме американцев и их ориентации на служение общественным интересам: «[Если бы американцы] были вынуждены заниматься лишь своими собственными делами, их жизнь наполовину потеряла бы смысл, казалась бы им пустой, и они чувствовали бы себя очень несчастными»[17]. Однако во втором томе французский мыслитель делает акцент на другом образе дамериканца – захваченного собственными, личными интересами: «[Американца] трудно заставить бросить свои дела и действовать в интересах будущего всего государства»[18].

Отмеченные де Токвилем векторы устремлений американцев побудили известного историка Артура Шлезингера – младшего сформулировать собственное видение, как он их назвал, «приливов» и «отливов» американской истории. Разделяя идею о маятниковом движении Америки от общественных интересов к частным и наоборот, природу такого движения Шлезингер видел в том, что долгие усилия по обслуживанию общественных интересов утомляют индивидов и общество: «Способность нации к выполнению политических обязательств, требующих от нее высокого напряжения, ограничена. Природа требует передышки. Люди неспособны более заставлять себя продолжать героические усилия. Они жаждут погрузиться в свои личные житейские дела. Издерганные постоянными боевыми призывами, истощенные непрерывной общенациональной активностью, разочарованные полученными результатами, они стремятся к освобождению от взятых обетов, передышке для отдыха и восстановления сил. Так сходят на нет публичные акции, страсти, идеализм и реформы. Общественные реформы передаются на попечение невидимой руки рынка»[19].

По мнению Шлезингера, ключевые вехи американской истории знаменовали окончание одного цикла и начало другого: политика Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона в начале XX века, «Новый курс» Франклина Д. Рузвельта в 1930-х годах и «Справедливый курс» Гарри Трумэна, «Новые горизонты» Джона Кеннеди в 1960-х и «Великое общество» Линдона Джонсона сменялись Великой депрессией и президентством Дуайта Эйзенхауэра, а социальный подъем в 1960-х привел в конце 1970-х к неоконсервативной революции Рональда Рейгана[20].

Аналогичным образом Шлезингер выявлял циклы идеализма и прагматизма, [гражданского] активизма и консерватизма[21]. Каждый такой цикл формировал вектор и характер политического развития Америки на десятилетия вперед. В основе же всех циклов, по мнению историка, находился конфликт двух импульсов: прагматично-консервативного и идеалистско-реформистского. Эти импульсы сменяют друг друга, в результате чего периоды социальных и политических изменений в Америке чередуются с периодами консолидации и политической реакции[22].

Отечественные историки-американисты Владимир Печатнов и Владимир Согрин имеют похожее видение цикличности истории Америки. Они акцентируют внимание на важности «прорывных» периодов развития американской демократии, как правило, сопровождающихся массовыми движениями социального протеста, понуждающими политическую элиту к уступкам в проведении назревших реформ. Этот процесс обычно сопровождается значительной перегруппировкой электората и всей политической элиты в ходе «критических выборов». В результате возникает новая устойчивая коалиция большинства, которая определяет вектор социально-экономического и политического развития страны на годы вперед. Таким образом, имеющиеся противоречия между новой повесткой и отжившей политикой снимаются не посредством радикальных насильственных потрясений, а через процесс выборов и проведение реформ – процесс, который некоторые американские политологи даже называют «функциональным эквивалентом революций»[23].

Еще один историк и политолог, американец Франк Клингберг, впервые представил в 1952 году свою теорию «реалистического идеализма» (realistic idealism). Он назвал ее «теоретической ориентацией» поведения США в мире и на ее основе выдвинул гипотезу трех больших циклов американской политики[24].

Первый – Клингберг называл его «циклом активности» – рассматривает внешнюю политику США через диаду «ритмов настроений» (интроверсия и экстраверсия). Анализируя события американской истории и решения конкретных администраций, историк приходит к выводу, что у Америки периодически случается ритм «интровертного настроения», когда страна отчуждается от участия в международной жизни. Этот период длится в среднем 21 год, затем его сменяет ритм «экстравертного настроения», когда Америка, напротив, чрезвычайно увлечена происходящим за пределами ее границ. Он длится чуть дольше, 27 лет.

Клингберг также подсчитал, что к середине 1990-х годов США в своей истории столкнулись с пятью ключевыми вызовами своей свободе и процветанию: «британская тирания и европейское вмешательство» (конец XVIII – начало XIX века), индустриализация и экономическая модернизация (конец XIX – начало XX века), угрозы со стороны фашизма и коммунизма (первая половина XX века), запущенная войной во Вьетнаме социальная нестабильность в самой Америке (вторая половина XX века). Каждый из этих вызовов, по его мнению, зарождался при начале «интровертной» фазы, а его разрешение приходилось уже на «экстравертную»: доктрина Монро, Гражданская война, Первая мировая война, разрядка с Советским Союзом и исчезновение главного противника с политической карты мира.

Второй цикл – «культурно-политическое развитие»[25]. На этом уровне ритмы более продолжительные, и пока в истории Америки их было всего два: первый длился с 1729 по 1871 год, второй, по мнению автора, начался с 1871-го и должен был окончиться где-то в 2014 году. Этот второй цикл включает три периода, соответствующих гегелевской интерпретации мировой истории[26]. Первый – рационалистический «период Просвещения», когда Америка развивала новые идеи: «демократический национализм» в 1729–1776 годах и сочетание «демократического интернационализма, индустриализации и социального обеспечения» в 1871–1918 годах. Второй период – реалистическая борьба между конкурирующими идеологиями: революционеры против «старого режима» в 1776–1824 годах и демократии против фашизма/коммунизма в 1917–1967 годах. Третий период – идеалистическая консолидация победившей идеологии: образование демократических национальных государств в 1824–1871 годах и «мировой интернационализм» с растущей зависимостью от международных институтов в 1967–2014 годах.

Третью орбиту циклов, по которой американская история вращается одновременно с двумя предыдущими, Клингберг назвал «внутренним политическим циклом». Он состоит из двух компонентов. Первый – цикл сменяемости либерализма – консерватизма. Как и у Шлезингера, этот цикл повторялся в американской истории каждые 30 лет в период с 1765 до 1900 года и каждые 15 лет в XX веке. По этой логике, начавшаяся в конце 1980-х – начале 1990-х либеральная фаза уступила консервативной. Второй компонент – цикл «свобода – союз», совпадающий, по логике Клингберга, с циклом «интроверсия – экстраверсия». Так, в период «интроверсии» приоритетом становится обеспечение индивидуальной безопасности и прав, что является отличительной чертой цикла «свобода». В «экстравертный» же период акцент смещается на более тесное сотрудничество и формирование международных организаций, что укладывается в принципы цикла «союз».

В начале 1990-х еще один свежий взгляд на цикличность американской истории предложили популяризаторы истории Уильям Штраус и Нейл Хоув[27]. Изучая различные поколения американцев, которых они определяли как «людей определенной возрастной группы, выросших в одинаковых исторических условиях и имеющих схожий набор ценностей и убеждений», Штраус и Хоув пришли к выводу о повторяющихся моделях поведения в истории США (и вообще всей человеческой цивилизации) при смене поколений[28]. Согласно их теории, история состоит из циклов продолжительностью в 80–100 лет, каждый из которых, в свою очередь, состоит из четырех периодов («превращений») по 20–22 года: подъем, пробуждение, спад, кризис.

Период подъема наступает после очередного кризиса: институты укрепляются, общество в основной массе переходит от индивидуализма к достижению целей совместными усилиями. Хуже всего в этом периоде тем, кто не включился в это общественное движение, но вынужден мириться с установленными для всех правилами. Примером подъема в США, по мнению Штрауса и Хоува, можно считать временной отрезок после Второй мировой войны, который закончился убийством Джона Ф. Кеннеди в ноябре 1963 года.

Второе «превращение» – пробуждение – период, когда индивидуальные свободы берут реванш у общественных институтов. Достигнув сытости в период подъема, граждане начинают тяготиться дисциплиной и государственным контролем и стремятся вернуть себе индивидуальность. Очевидным примером этого периода является т. н. революция сознания в США со второй половины 1960-х до начала второго президентского срока Рональда Рейгана в 1984-м.

За пробуждением, согласно теории Штрауса – Хоува, следует спад. Общество разобщено и не демонстрирует настроя на совместное спасение нации, повсюду наблюдается триумф индивидуализма. На момент изложения своей теории в середине 1990-х авторы полагали, что Америка пребывает именно в таком состоянии с конца 1980-х и что оно продлится до конца 2000-х.

Наконец, четвертый период – кризис. Бедственное состояние институтов приводит к их окончательной деградации, но одновременно дает шанс на их обновление «для выживания нации»[29]. Власти тоже получают необходимую встряску, граждане начинают воспринимать себя как членов более крупной группы, а культура меняется (и ее меняют) в интересах служения обществу – начинается новый подъем. Так, период кризиса, начавшийся в Америке с краха биржи в 1929 году, завершился успешным для США окончанием Второй мировой войны.

Каждое из четырех «превращений» задает новое настроение и тип поведения, которые Штраус и Хоув назвали «сезонами истории» и уподобляли временам года. Всего по этой методе они выявили 26 «превращений» за семь циклов англо-американской истории с 1435 года до второй половины 1990-х.

Конструкт Штрауса – Хоува был скорее творческой, чем научной теорией, хотя сами авторы вдохновлялись идеями цикличности истории – длинными циклами войны Арнольда Тойнби и Куинси Райта и экономики Николая Кондратьева, двухчастными циклами политики Артура Шлезингера – младшего и (геополитическими) циклами лидерства в мировой политике Джорджа Модельски.

Теория Штрауса – Хоува, в свою очередь, подвигла современного футуролога Питера Лейдена на разработку собственного креативного подхода к американской истории. Он опирается на анализ все тех же длинных – в среднем около 80 лет – циклов, в основе которых видит технологические сдвиги. Политические потрясения важны, но они выступают скорее одновременно фоном и «ставкой в игре». По мнению Лейдена, происходящее в Америке сегодня по своей значимости и «преобразующему эффекту» напоминает события Войны за независимость (1775–1783), Гражданской войны (1861–1865), а также периода Великой депрессии и окончания Второй мировой войны (1929–1945) – между этими вехами проходило как раз по восемь десятилетий. В каждом из этих периодов старые системы, долгое время служившие Америке, начинали деградировать и требовали «реновации», а в обществе обострялись дискуссии о моделях будущего развития страны. Все это могло длиться до четверти века. Но одновременно с этим зарождались основы нового роста, вызванного прежде всего появлением новых технологий. А эти технологии, по цепочке, стимулировали преобразования в экономике и общественном устройстве.

Благодаря этой объяснительной конструкции происходящее сегодня в США не представляется Лейдену чем-то катастрофическим. Он считает, что несмотря на отсутствие у Дональда Трампа «внятного плана по строительству чего-то нового» страна находится в начале 25-летнего цикла подъема, обещающего экономический рост и новую эпоху изобилия. Три предыдущих «перерождения» Америки были во многом стимулированы тремя крупными технологическими прорывами: промышленная революция на основе механизации и использования водной энергии при Джордже Вашингтоне; эпоха паровых двигателей и железных дорог во времена Авраама Линкольна[30]; развитие нефтяной промышленности, автомобилей и массового производства при Франклине Д. Рузвельте. Теперь, считает Лейден, сохранить мировое доминирование (и даже больше – «переизобрести американскую цивилизацию») позволят три ключевые технологии: искусственный интеллект («открывает эпоху разумных машин» и позволяет людям делать то, что раньше бы казалось «чистой магией»), технологии чистой энергии (переход от энергетики на ископаемом топливе к энергетике, производимой «технологическими средствами») и биоинженерия (революционные способы создания и модификации живых существ).

Оптимизм футуролога, возможно, не лишен смысла. Однако он признает, что развитие «американской цивилизации» в ее нынешнем виде стало возможным благодаря шести системным изобретениям эпохи Просвещения (1680–1800): механические машины, энергия угля, индустриальное производство, финансовый капитализм, национальные государства и представительная демократия. Иными словами, лишь часть из основ Америки была связана с технологиями, в то время как другие части – с устройством экономики и политического управления. Фокусируясь на технологиях как спасательном круге для «американской цивилизации», Лейден, кажется, упускает из виду, насколько сами американцы отошли от веры в собственные идеалы и своих же стандартов в государственном управлении.

Схематизация циклов американской истории помогает понять, из чего сложена американская действительность и что с ней будет дальше. Но есть и другой способ вывести «теорию Америки». Яркий интеллектуал современности и ярый сторонник трансатлантизма Уолтер Рассел Мид полагает, что для этого нужно выделить идейные школы американской политики. По этой части он предложил, пожалуй, самую обсуждаемую классификацию таких «школ-традиций»: гамильтонианцы, джефферсонианцы, джексонианцы и вильсонианцы[31].

Гамильтонианцы, говорит У. Р. Мид, рассматривают мир как один большой рынок и главной целью международной политики Америки видят укрепление ее позиций на этом рынке. Они со скепсисом смотрят на способности человека к совершенствованию и не сильно верят в то, что можно хоть как-то улучшить его природу. Но когда речь заходит о развитии торговли, поддерживающих ее институтов, правил и выгодах, которые можно из этого извлечь, гамильтонианцы становятся оптимистами. Для них бизнес – это одновременно и смысл внешней политики государства, и источник таких «сопутствующих выгод», как мир и стабильность.

Вторая школа-традиция, джефферсонианская, появилась примерно в одно время с гамильтоновской школой – как оппозиция ей. Джефферсонианцы убеждены: сердце американской политики – демократия как самостоятельное явление, а не как побочный продукт торговых отношений между странами. В отличие от гамильтонианцев, сторонники джефферсонианской школы верят в совершенствование личности и не верят в институты (особенно торговые), полагая их «развратителями человеческих добродетелей». Из-за этого убеждения джефферсонианцы не питают энтузиазма к развитию отношений с другими, считают, что важнее возделывать собственный «демократический сад», да и вообще ставят внутренние интересы страны выше международных. Сам Мид называет их «националистами», но в свое время такой подход джефферсонианцев прозвали «изоляционистским».

Джексонианцы также ориентированы на внутреннее развитие. При этом именно они стали идейными вдохновителями некоторых наиболее жестких позиций Америки по внешнеполитическим сюжетам. Джефферсонианцы склонялись к элитарности, верили, что демократия «передается сверху». Джексонианцы же – популисты и считают, что демократия «исходит от самого народа»[32]. В отличие от «робкого национализма» джефферсонианцев джексонианцы демонстрируют национализм воинственный, «легко возмущающийся». Они щепетильны в вопросах чести, мало беспокоятся об ущемлении прав иностранцев и «других низших сословий», не подпадающих под действие закона. Джексонианцы самые боевитые из всех четырех школ: они последовательно поддерживали расходы на оборону и не уклонялись от применения военной силы. Их цель в политике – победа Америки, защита ее чести и интересов, а не спасение мира.

Наконец, четвертая школа – вильсонианская. Подобно джефферсонианцам, высшей ценностью вильсонианцы полагали демократию. Но, в отличие от первых, считали, что именно дефицит контактов с внешним миром, а не их развитие, ослабит демократию внутри страны. Они не разделяли «националистического эгоизма» джексонианцев и верили, что создание мирового либерального порядка будет в интересах Америки. Однако, в отличие от гамильтонианцев, вильсонианцы считали, что такой порядок должен строиться не с позиций торговли и экономики, а с позиций ценностей. Таким образом, чтобы сделать самой себе хорошо, Америка должна была «спасать мир» – в этом и заключается вильсонианское представление миссии страны.

Резюмируя эти идейно-политические хитросплетения: гамильтонианцы и вильсонианцы – это, соответственно, консервативные и либеральные интернационалисты, а джексонианцы и джефферсонианцы – консервативные и либеральные националисты. Если посмотреть на эту схему под другим углом, то получится, что гамильтонианцы и джексонианцы – это «ястребы»-интернационалисты и националисты соответственно, а вильсонианцы и джефферсонианцы – «голуби»-интернационалисты и националисты[33][34].

Сам автор этой оригинальной «таксономии» считает, что политика Трампа ближе всего к джексонианской школе[35]. Однако любой, даже не очень внимательно отслеживающий события в США, может обнаружить в ней и признаки трех других. Подобно гамильтонианцам, Трамп видит торговлю едва ли не главным смыслом внешней политики страны, хотя и понимает формулу успеха торговой политики немного иначе, чем представители этой школы. Демократия не является главным предметом беспокойства Трампа, как это водилось у джефферсонианцев, но в его попытках сфокусироваться на «собственном доме» и отстраниться от токсичных международных сюжетов просматриваются нотки изоляционизма. Спасение остального мира тоже вряд ли входит в планы республиканской администрации, стремящейся из всего извлечь своекорыстие. Однако попытки представить Америку лидером и защитником нового правоконсервативного движения имеют целью мобилизовать аналогичные идейные течения в политике других стран для борьбы с леволиберальной идеологией.

Предложенная У. Р. Мидом классификация неидеальна. Она излишне упрощает некоторые сюжеты и не лишена идеологической заданности: Мид очень не любит Трампа, поэтому республиканцы для него – «ястребы», а демократы – «голуби». Но такая схематизация полезна для понимания системы координат Америки политической. Обращает на себя внимание и тот факт, что три из четырех указанных У. Р. Мидом традиции сформировались в США до XX века. По этой логике, все, что происходит с Америкой сегодня и может происходить завтра, страна уже переживала, а мир уже видел. Просто сегодня новое поколение землян смотрит ремейки американской истории в исполнении нового поколения американцев – отсюда первые удивляются «беспрецедентности» происходящего, а вторые «изобретают велосипед», с которого уже падали. И все же «история не повторяется, но рифмуется». А значит, то, что мы наблюдаем, – пока только эскиз портрета будущего Америки, завершить который предстоит современникам.

Новая карта Америки: о чем спорят американцы и при чем тут Дональд Трамп

8 ноября 2016 года в редакции газеты «Нью-Йорк таймс» царила странная атмосфера. Привычная для цитадели американской прессы шумная суета начала затихать около 11 часов вечера. Лица сотрудников издания выражали сперва недоумение, а потом шок: кандидат от республиканцев Дональд Трамп неожиданно выиграл у своего оппонента из стана демократов Хиллари Клинтон два ключевых «колеблющихся» штата[36] – Огайо и Флориду. Спустя еще полтора часа посчитали результаты выборов в двух других ключевых штатах, Северной Каролине и Пенсильвании, – там тоже победил Трамп. Масштабы происходящего первым осознал один из ведущих колумнистов газеты, лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман: «Мы пока не знаем, кто выиграет всех выборщиков, хотя, пока я пишу эти строки, кажется – кошмарно и невероятно, – что все шансы на стороне Дональда Трампа. Но что мы точно знаем, так это то, что люди вроде меня, а также большинство читателей „Нью-Йорк таймс“ на самом деле не понимают страну, в которой они живут»[37].

За 33 года до этого аналогичную фразу произнес генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов. 15 июня 1983 года, выступая на Пленуме ЦК, посвященном проекту новой программы партии и идеологическим вопросам, он проницательно заметил: «Мы еще не изучили в должной степени то общество, в котором живем и трудимся».

Удивительное совпадение рефлексий американского экономиста и советского руководителя о (не)понимании собственной страны и населяющих ее граждан показательно. Империи начинают угасать, как только их жители теряют веру в силу движущих этими империями идей, а их правители перестают это замечать и адекватно реагировать. Возможно, в том числе по этой причине многие сегодня сравнивают Соединенные Штаты с поздним СССР: доминирующая идеология утрачивает былую привлекательность, сила империи подвергается испытанию, правители конвульсивно пытаются перезагрузить систему.

В 2016 году правящие элиты недооценивали то, насколько население разочаровано кризисом идеи «обещания Америки»[38]. Они предпочитали убеждать себя в неминуемой победе Хиллари Клинтон, якобы лидировавшей по всем соцопросам. За несколько дней до дня голосования Клинтон с характерным для истеблишмента высокомерием назвала сторонников Трампа «горсткой ничтожеств» (basket of deplorables). В день выборов «обанкротившееся, депрессивное и выживающее население» штатов Среднего Запада наказало политический Вашингтон за подобное пренебрежение – этот феномен назовут «Брекзитом ржавого пояса»[39] и восстанием «стесняющихся трампистов»[40].

Трамп уловил эмоцию гнева, которая управляла умонастроениями миллионов американцев, и сумел конвертировать ее сперва в собственные избирательные возможности, затем в политическую власть, а потом и вовсе «наградил» собственным именем движение, которое зрело в недрах американского общества еще раньше, чем сам он появился на авансцене. Сегодня критики трампизма говорят, что это движение рушит все устои, на которых строилась Америка. Убеждают, что оно несет угрозу конституционному порядку, поскольку стремится превратить Америку, «исключительную и великую демократию», в худшем случае в рядовую автократию, в лучшем – в «обычную» державу. Трамписты парируют: новый «правый бунт» в американской политике появился как реакция на прогрессистов времен Обамы, подорвавших политико-правовые устои Америки и расшатавших ее морально-ценностные скрепы. Прогрессисты на это ответят, что их собственное появление стало реакцией на восемь лет чудовищного правления неоконов Дж. Буша – младшего, втянувшего Америку в две крупные войны и приведшего страну к финансовому кризису. Даже если так, сегодняшние правые пытаются переиграть «длинные последствия» политики своих предшественников – и республиканца Буша, и демократов Обамы и Байдена.

Но это сейчас. К моменту же, когда в большой американской политике появился Трамп, недовольство национальными элитами закипало во многих странах. Причин тому было несколько: переход на новый технологический уклад создавал запрос на новую модель распределения общественных благ, предложить которую большинство правительств не могли (или не знали как); рост количества «лишних людей» укреплял разочарование в глобализации и традиционных идеологиях и стимулировал подъем одновременно крайне левых и крайне правых сил. Все вместе это формировало запрос на подлинность, аутентичность. Простые слагаемые привлекательности Трампа – акцент на недоверии элитам, опора на народную мудрость и житейский опыт, отказ от политкорректности, оперирование образом врага – работали. Нью-йоркский плейбой и миллионер Трамп был далек от простого народа, но народу нравился: «Как можно заявлять, что он распространяет дезинформацию, если он говорит именно то, что я думаю?» – до сих пор говорят его сторонники.

Став президентом, Дональд Трамп решительно взялся за отделение зерен «старой доброй Америки» от плевел «глубинного государства»[41]. Представителям последнего это не понравилось, и в итоге весь первый президентский срок Трампа стал периодом неустанной борьбы с тем, что сам он назвал «вашингтонским болотом». Постоянные утечки информации из администрации провоцировали скандалы и отставки, а бурная молодость Трампа позволяла оппозиционным журналистам все время извлекать из шкафов его прошлого какие-то скелеты, увлекая президента в утомительные судебные тяжбы. Через все это красной нитью проходила эпопея с «российским вмешательством» и расследованием спецпрокурора Роберта Мюллера. В конечном счете весь этот бедлам вылился в импичмент. К отставке президента это не привело, но «индустрия впечатлений», в которую превратилась внутренняя политика США, держала страну в постоянной нервотрепке.

Даже на этом фоне Трамп смотрелся неплохо: за год до выборов 2020 года агрегатор соцопросов показывал его отрыв от нового демократического соперника, Джо Байдена, на уровне 2,3 %[42]. Издание «Уолл-стрит джорнал» фиксировало еще больший разрыв: 47 % у Трампа против 43 % у Байдена[43]. Команда демократа не унывала. Один из предвыборных лозунгов демократов – «Наши лучшие дни еще впереди» – был призван вселять в избирателя оптимизм. Трамп над этим насмехался: повестка обновления и светлого будущего из уст 77-летнего профессионального политика с признаками когнитивных расстройств – это оксюморон. Его собственный лозунг того времени: «Покупай американское, нанимай американцев и так поддержишь величие страны». Незамысловатый, но одинаково понятный и рабочий как для крупных промышленников, так и для синих воротничков. Демократы парировали: при Трампе Америка становится не более великой, а более разделенной.

Весной и летом 2020 года все резко изменилось. Сперва США столкнулись с коронакризисом, а затем по всей стране прокатились протесты движения Black Lives Matter (BLM) – дословно «Жизни черных важны». Оба явления сильно ударили по перспективам Трампа на переизбрание. Изможденный американский избиратель уже не скрывал в опросах накопившегося раздражения обеими партиями, и в ноябре эксперимент с Трампом во главе государства был признан неудачным – выборы 2020 года он проиграл.

В январе 2021 года во главе изрядно деградировавшей к тому моменту политической системы встал Джо Байден – человек опытный, но к моменту своего избрания физически слабый и политически утомленный. История знает немало примеров того, как человек приходил к успеху, оказавшись в нужное время в нужном месте. У Байдена ситуация была скорее противоположная: он стал президентом не в то время в Америке и не в том месте своей биографии. До победы над Трампом Байден дважды баллотировался в президенты – в кампаниях 1988 и 2008 годов. Оба раза получить партийную номинацию ему не позволили свои же.

В первый раз – тогда Байдену было 46 – конкуренты раскрутили «дело о плагиате»: Байден действительно заимствовал речь одного британского лейбориста для своего заключительного выступления на партийных дебатах. Во второй раз шансов победить Барака Обаму и Хиллари Клинтон у 66-летнего классического политика не было вовсе: в Америке конца нулевых уже был запрос на лидера другой формации. Но за годы правления Обамы и Трампа демократы так и не сумели найти в своих рядах нового яркого политика, а позволить взбалмошному республиканцу переизбраться было никак нельзя. Пришлось раскручивать то, что было под рукой. Так в 2020 году Джо Байден, наконец, добрался до желанного политического олимпа.

Почти сразу заговорили о том, что Байден – всего лишь временщик и будет греть кресло для вице-президента Камалы Харрис. Сама Харрис, протеже клана Клинтонов, должна была за это время поднатореть в большой политике и в 2024 году стать первой чернокожей женщиной – кандидатом в президенты. Впрочем, тогда, в 2020-м, для демократов важнее было другое: четырехлетнее правление Трампа, казавшееся им сбоем системы, закончилось, а избрание Байдена символизировало возвращение к базовым настройкам.

В отличие от Трампа Байден не хотел ломать систему. Напротив, будучи одним из ее творцов, он желал дальнейшего развития США и остального мира в той парадигме однополярного доминирования, которую он сам помогал прокладывать с тех пор, как пришел в сенат в 1970-х. Однако к моменту прихода Байдена в Белый дом в США сложились предпосылки системного кризиса, которые было невозможно игнорировать.

В первый же месяц президентства Байдена американская государственность испытала сразу три шока. Во-первых, не смирившись с поражением Трампа и будучи уверенными в том, что выборы у них попросту украли[44], сторонники республиканского президента собрались у стен конгресса. Стихийный митинг был сперва мирным, хоть и бурным, но затем некоторые протестующие решили проникнуть внутрь здания. В ходе этого события 5 человек погибли, многие, включая 174 полицейских, получили ранения разной степени тяжести. Причиненный ущерб, согласно официальным данным, составил 2,7 млн долл. Итоги «январского похода» сторонников Трампа на конгресс заставили политиков и интеллектуальное сообщество всерьез заговорить о кризисе свободы политической системы.

Во-вторых, последовавшие за этим чистки социальных сетей и техноплатформ от «бунтовщиков», включая самого Трампа, спровоцировали острую полемику вокруг кризиса свободы слова. В-третьих, внезапно разгорелось противостояние хедж-фондов Уолл-стрит с инвесторами – пользователями форума Reddit. На протяжении нескольких недель этот конфликт сотрясал американский фондовый рынок и обанкротил немало компаний на миллиарды долларов. Это событие запустило широкую дискуссию о кризисе свободы рынка.

В 2023 году к трем кризисам свободы добавился четвертый – кризис легитимности судебной системы. Оказываясь в Белом доме, демократические и республиканские президенты не упускают возможности изменить расклад сил в Верховном суде в свою пользу, продвигая на пожизненные должности идеологически близких для каждой партии судей. Такое случается нечасто и в остальное время не влияет на (уважительное) отношение граждан к главному судебному органу государства. Но опрос, проведенный осенью 2023 года Институтом Гэллапа[45], показал, что за 30 лет доверие к одному из главных институтов Америки снизилось почти в два раза – с 80 % при Билле Клинтоне до 41 % при Джо Байдене[46]. Главная причина: многие американцы начали думать, что и этот институт все больше политизируется и не является беспристрастным[47].

Все эти обстоятельства ударили по фундаментальным принципам, на которых базируется американское государство и продвигаемые США модели развития[48]. Это важно, учитывая, что в мире мало кто так верит в силу своих институтов и эффективность собственной политической системы, как американцы.

При Байдене конфликт и поляризация продолжили развиваться в четырех измерениях – между партиями, внутри партий, внутри общества (по социальным, экономическим и расово-этническим линиям) и между обществом и властью. В каждом из этих измерений успели сложиться собственные особенности.

Первая такая особенность касалась изменившегося характера противостояния демократов и республиканцев. В самом отличии политических приоритетов «слонов» и «ослов»[49] нет ничего необычного. Исторически представители обеих партий опираются на разные группы интересов в бизнесе и промышленности и ориентированы на разные группы электората[50]. Эти различия связаны также с идеологическим разномыслием внутри Америки. Но с начала 1970-х годов обе партии стали все больше смещаться от своего идеологического центра к краям и тем самым все больше отдаляться друг от друга. При этом республиканцы отодвинулись вправо больше, чем демократы влево. Усиление этой тенденции началось в 1990-х при Б. Клинтоне, закрепилось при Дж. Буше – младшем, обострилось в президентство Б. Обамы и дошло до крайних форм в период первого правления Д. Трампа[51].

В этом смысле справедливо говорить даже не о двух Америках, а о четырех: крайне правые, правоцентристы, левоцентристы и крайне левые. Ослабление центра в обеих партиях спровоцировало большую идеологическую сплоченность краев и дальнейшую эрозию общепартийной повестки. Партийный центр традиционно был пространством, где конфликт взглядов и политик разных течений внутри партии хоть как-то сглаживался. Теперь готовность договариваться с однопартийцами по сложным вопросам сменилась стремлением краев продавить собственное видение и варианты решения проблемы. Тем более что делать это стало проще, так как сторонников крайних взглядов стало численно больше, чем умеренных[52].

Помимо внутриполитических сюжетов, внутрипартийная поляризация затронула и ключевые вопросы внешней политики, например роль Америки в мире и отношения с Израилем и Украиной. В частности, поддержка Палестины прогрессистским крылом демократов[53] больше не позволяет Демократической партии солидаризироваться с Израилем, как в былые годы. Это, в свою очередь, размывает общую идею преемственности двухпартийной поддержки Государства Израиль – один из ключевых принципов политики США на Ближнем Востоке. Со своей стороны, новые правые у республиканцев выступают за более сдержанную внешнюю политику и резко высказываются против продолжения содействия Украине в объемах, заданных администрацией Дж. Байдена. Меж тем остальные республиканцы склонны придерживаться более традиционного подхода и готовы помогать противникам Москвы всеми доступными средствами.

Вторая особенность «Америки разделенной» связана с тем, что избиратели стали еще крепче держаться за взгляды, которые традиционно отстаивает их партия. Например, демократы укрепились в поддержке абортов с 68 % в 2008 году до 89 % в 2023-м[54] и изменили свое мнение по вопросам миграции. В 1998 году 58 % демократов признавали массовую иммиграцию «важной угрозой национальной безопасности США», а в 2022-м их было лишь 18 %. Республиканцы в том же опросе показывают обратную динамику: от 56 % в 1998 году до 70 % в 2022-м[55]. С другой стороны, консерваторы довольны тем, как защищаются их права на владение оружием: если в середине 1990-х претензии к эффективности оружейного законодательства были у 48 % сторонников консерваторов, то в настоящий момент недовольны только 22 %.

Третье – меняется облик партий в конгрессе. В нынешнем составе палаты представителей половина конгрессменов-республиканцев – выходцы из южных штатов (раньше доминировали северяне), а почти половина демократов – чернокожие, латиноамериканцы или азиаты. Десять лет назад 48 % республиканцев идентифицировали себя как «белые без высшего образования», сегодня их доля в партии выросла до 62 %[56]. За этот же период выросло и число сторонников демократов, обозначающих свои взгляды как либеральные и крайне либеральные: соответственно с 43 и 19 % в 2012 году до 55 и 29 % в 2022 году. В целом за последние 50 лет конгресс, как и Верховный суд, стал более консервативным[57]. В обществе за это же время сложилась противоположная тенденция. Исследование Нью-Йоркского университета в декабре 2021 года[58] пришло к выводу, что отношения и поведение американцев за последние пять десятилетий стали «более либеральными», а с 1990-х годов они приобрели «ярко выраженный либеральный уклон»[59].

Четвертое важное обстоятельство – помимо поляризации в ее традиционном понимании как несогласия политических элит по политическим вопросам (ее можно назвать идеологической поляризацией), в политике и обществе нарастает аффективная, или эмоциональная, поляризация[60]. Проще говоря, это ситуация, когда ваш идеологический оппонент вас просто бесит. Чем выше уровень такой поляризации, тем менее легитимным выглядит представитель другой партии. В середине президентства Байдена опросы фиксировали среди республиканцев и демократов взаимное враждебное восприятие. Причем 62 % республиканцев и 54 % демократов придерживаются «крайне негативного» мнения в отношении друг друга.

Другая сторона т. н. аффективной поляризации – уровень поддержки президента партией в оппозиции. Если деятельность Барака Обамы одобряли 14 % республиканцев, то за время работы двух последних администраций уровень одобрения деятельности президента оппонентами опустился