Пролог у последней черты
Вместо вступления
Сцена представляет собой нечто вроде пространства. Трудно сказать, комната это или поле, кухня или небо. Стены есть — и их нет. Есть свет — но неясно, откуда он падает. Есть несколько стульев, табуретка, стол, на столе чайник. Немецкий. Дорогой. Или не немецкий — неважно.
Чайник молчит.
В пространстве — люди. Их пятеро. Они не сразу замечают друг друга. Кажется, каждый думал, что пришёл один.
Петяков (сидит на табуретке, ступни грязные, смотрит на них с интересом): — Ну вот. Опять.
Семочкин (стоит у стены, держится за голову): — Это не стена. Это… (трогает) Это стена. Или нет? Я запутался. У меня диссертация про апокалиптическое сознание, а я даже не могу понять, стена это или…
Подпольный человек (сидит в углу, не поднимая глаз): — Стена — она стена и есть. А то, что она расступается — так это всегда. Просто вы не замечали. Вы чай пьёте, колбасу покупаете, а стены — они уже давно… (замолкает)
Свидетель (стоит у воображаемого окна, смотрит вдаль): — Не стена расступается. Мир истончается. Сквозь него уже проступает… (пауза) София. Или бездна. Я ещё не решил.
Лирический герой (стоит в центре, не двигаясь): — А здесь — всё та же гладь реки, Всё та же девушка у брода, И та же в небе непогода, И те же в сердце холодки.
(Молчание. Петяков поднимает голову.)
Петяков: — Слушайте, а где ангел? Тут должен быть ангел. С трубой. Маленькой такой, медной. Похожей на…
Свидетель: — Ангел не придёт. Ангел — это когда ещё есть кому трубить. А сейчас… (оглядывается) Сейчас уже никто не придёт.
Подпольный человек: — Это вы так думаете. А может, он уже пришёл. И застрял. В дверях. Или в стене. Или в этой… (кивает на чайник) Или он сам — чайник. Кто знает.
Семочкин (оживляется): — Чайник — это важно. Чайник — это предмет. Предмет — это то, что остаётся, когда всё остальное… (запнулся) Я писал об этом. В «Кастрюле с двойным дном». Там двойное дно у всего. У апокалипсиса тоже.
Лирический герой: — Не двойное дно. Двойное зрение. Я вижу — и то, что есть, и то, что будет. Или уже было. Не различить.
Петяков (встаёт, подходит к чайнику, трогает): — Холодный. Надо поставить.
(Он ставит чайник на плиту. Плиты нет, но он ставит. Зажигает газ. Газ зажигается.)
Свидетель: — Вы думаете, это поможет?
Петяков: — Чайник должен закипеть. Если закипит — значит, ещё не конец.
Подпольный человек: — А если не закипит?
Петяков: — Тогда конец.
(Смотрят на чайник. Молчание.)
Семочкин: — Я читал у одного философа… или у себя в диссертации… что апокалиптическое сознание — это не когда ты боишься конца. Это когда ты не можешь сделать вид, что всё в порядке.
Подпольный человек: — Это я писал. Или не я. Не важно. Важно другое: когда ты это видишь — пустоту, которая под всем, — ты уже не можешь обратно. Даже если чайник закипит. Чай уже никогда не будет прежним.
Лирический герой: — Я знаю. Я выходил на шаткий мост. Под ним — ни зги. Одно дыханье. И чудилось: само Молчанье раскрыло тысячу зрачков.
Петяков (не оборачиваясь): — И что ты там видел?
Лирический герой: — Себя. Смотрящего.
(Чайник начинает шуметь. Не кипит ещё, но шумит.)
Свидетель: — А я видел другое. Я видел, что даже сквозь эту пустоту — или эту бездну, или этот хаос — проступает свет. Не от нас. Не в нас. Но сквозь нас.
Подпольный человек: — Свет? Какой свет? Я вижу только фальшь. Фальшь всего, что делает вид, будто оно есть.
Свидетель: — А вы видели, что делаете вид? Что вы — есть?
Подпольный человек (молчит, потом тихо): — Видел. И это — самое страшное.
Семочкин (достаёт блокнот, начинает записывать): — Надо записывать. Если записывать — значит, ещё есть кому записывать. Значит, я есть.
Петяков (оборачивается): — Или тебе только кажется. Но кажимость — она тоже есть. И это уже что-то.
(Чайник закипает. Пар идёт вверх, образует облачко, похожее на карту незнакомой страны.)
Свидетель (глядя на пар): — Может быть, это и есть апокалипсис.
Подпольный человек: — А может быть, просто чай.
Лирический герой (тихо, как бы про себя): — И только в памяти — провал, Как будто музыка звучала…
Петяков (разливает чай по кружкам. Кружек пять. Одна — с отбитой ручкой): — Кому с отбитой?
Семочкин: — Мне. Я привык.
(Все берут кружки. Пьют. Молчат.)
Подпольный человек: — Странно. Мы здесь. Вместе. Хотя каждый думал, что он один.
Свидетель: — Может быть, это и есть… не знаю, как назвать.
Семочкин: — Связь. Связь смотрящих в пустоту.
Петяков: — Или тех, кто ставит чайник, когда приходит ангел. Или не приходит.
(Пауза.)
Лирический герой: — А что дальше?
(Все смотрят на чайник. Чайник остывает. Пар рассеивается.)
Свидетель: — Не знаю.
Подпольный человек: — Никто не знает.
Семочкин: — Это и есть… (записывает в блокнот) Это и есть апокалиптическое сознание. Когда ты не знаешь, что дальше, но продолжаешь пить чай.
Петяков (отставляет кружку): — Ну вот. Апокалипсис.
(Пауза. Кто-то смеётся. Непонятно, кто.)
Голос из-за сцены (может быть, автора, может быть, чей-то ещё): — Разница, как вы понимаете, уже не имеет значения.
(Свет медленно гаснет. Остаётся только чайник на столе. Он стоит. Он есть. Потом гаснет и он.)
Конец пролога
