Читать бесплатно онлайн книгу  Синичка. Здесь враг не прячется в тени

автор Хелен Вайнцирль

Оглавление

От автора

Дорогой читатель!

Ты держишь в руках сборник историй, слова которых выжжены на поле брани. Это память, которую мы передаём из поколения в поколение; боль, терзающее сердце; слёзы, застрявшие комом в горле. Мои строки — благодарность советским воинам, отдавшим жизнь за наше светлое будущее.

Пожалуйста, отнесись к этим историям серьёзно. Здесь враг не прячется в тени. Будь храбр — с ним придётся сразиться.

«В розовом свете»

«И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего». (1Иоан.4:21)

Пахло бензином. Папа держал меня на руках, и я морщился, закрывая нос. Люди в серой форме смотрели на меня с приторной улыбкой и отдавали честь. В свои пять лет я чувствовал себя настоящим командиром в новой гимнастёрке с вышитым на рукавчике крюко-крестом. Я любовался этим красным квадратиком и гладил его пальцем невзначай. Здание, к которому нас привёз шофёр, было мрачным. Окна были заколочены досками. Я бывал здесь редко, но всякий раз обнаруживал что-нибудь, чего ранее не видел. Папа шёл так, как ходили все взрослые в этом месте: властно, большими шагами меряя площадку. Мы приехали в полдень. Жгло солнце, било лучом мне по глазам. В это время подавали обед. И уже после него я с папой проведывал наших заключённых. Я не знал, что дурного сделали эти люди. Но наказывали их самым надлежащим образом.

Когда я приезжал на прошлой неделе, папа показывал мне, как надзиратели стегали розгами немощных женщин, чьи костлявые тела содрогались при каждом взмахе мужской грубой руки. Удары оставляли на их когда-то нежной коже страшные кровавые полосы. Хорошо, что няня не поехала с нами, она бы очень испугалась. Помню, я хотел зажмуриться, но папа приказал не бояться и внимательно смотреть. Он говорил, что это то, чем и я буду заниматься, когда подрасту. Мне было жутко. Я никогда не видел свою мать, но понимал, что, если бы на месте этих женщин оказалась она, я бы не смог стоять на месте и просто наблюдать. Может быть, у них тоже были дети. Может быть, им было страшно, как и мне. Может быть… Папа ставит меня наземь, отряхивает, будто я успел замараться. Ко мне подходит высокий крепкий мужчина.

Я его знаю. Это Вольфганг Хазе, рапортфюрер[1]. Позавчера он застрелил восьмилетнюю девочку, потому что та попросила у него воды для младшего брата. Он жмёт мне руку. Мне кажется, что она в крови. Хорошо, что это только моё воображение, иначе бы он меня испачкал. Сегодня на обед жаркое с овощами. Улыбка озарила моё невинное детское лицо.

— Шуцхафтлагерфюрер[2] Дифенбах, — обратился Хазе к моему папе, и тот повернулся к нему, взглянув сверху-вниз на подчинённого, — позвольте доложить. Вчерашний эксперимент пока не дал никаких результатов. Наш Хайдрих недоволен, тем не менее, не оставляет попыток. Завтра поутру желает приступить к работе снова, нужно только Ваше разрешение.

— А что конкретно у него не вышло? Объект выказывал неосторожность и недовольство? Провоцировал? — Я видел, как папино лицо, смуглое и со шрамом над бровью, менялось. В одно мгновение оно было смиренным, потом его исказила злость, но вскоре гнев сменила сосредоточенность. Тяжёлые ворота впустили нас в лабиринт пугающего здания. Папе не нужно было показывать охране пропуск. Коменданта знали здесь все. Я старался не мешать ему, шёл рядышком, здороваясь с теми, кого помнил и кто помнил меня.

— Он ослеп. Хайдрих вводил краситель в его глазное яблоко, чтобы проверить свою теорию о смене нации путём внешнего вмешательства. Однако… Было принято решение приостановить опыт ввиду такого инцидента. — Хазе посмотрел на меня с некоторым замешательством. Он не был уверен в том, что мог о подобном рассказывать в моём присутствии. Я делал вид, что совсем его не слушаю — разглядывал бляшку ремня и блестящие пуговки на его форме.

Фельдграу[3] был всюду, куда бы я ни бросил взгляд. Всё это место превратилось в единую круговерть зелёных и коричневых оттенков. Обычно папа посылал за мной няню, и она вела меня обратно на улицу, чтобы вместе обходить каменоломню и подниматься по многоступенчатой дороге. Я так учил цифры от одного до трёхсот. Я делал успехи! Только мои маленькие ножки вечно меня подводили, и назад меня уже несли на себе. Няня говорила мне, что тех, кто не мог пройти эту тропу с мешком камней на спине, расстреливали. Мне становилось стыдно, ведь я шёл налегке.

— Алекс, тебе можно пока поиграть. Я буду занят, но обещаю, мы пообедаем вместе. — Папа опускается, чтобы быть со мной одного роста. Интересно, теперь он сможет мир увидеть таким, каким его вижу я? Сможет ли он понять то, чего я пока не понял? Например, почему тех людей всё-таки расстреливали?.. Я ведь тоже не мог пройти столько ступенек…

Меня за руку берёт Йозеф Фукс. Он всегда приветлив со мной. Когда папа занят, он показывает мне тех заключённых, которыми он вправе командовать. Именно Фукс говорит им, что делать, чтобы исправиться. Он назначает им работу. Они трудятся не меньше двенадцати часов в день, отдыхают совсем мало. Мне объясняют, что это идёт им на пользу, что они так просят прощение за ту грязь, что течёт у них по венам вместо крови. Мне даже боязно это представлять.

Но я справляюсь с непрошеным страхом и следую за капо[4] так же спешно, как и он, чтобы не отставать. Сейчас в лагере остались только дети. Но меня не пускают к ним играть. Да и сил у них нет на игры. Взрослых отправили под музыку строить шоссейную дорогу. Я специально не поехал утром. Не люблю смотреть на то, как маршируют настоящие мертвецы, и слышать, как громко и торжественно звучит оркестр, провожающий и новеньких, и уже давних обывателей, на смертоносную работу. Везло, наверное, женщинам: их отправляли в пошивочные цеха, где они шили новые шинели на зиму и кители для офицеров.

Мы прошли ещё один поворот. Железную дверь капо открыл ключом, провернув дважды его в замочной скважине по часовой стрелке, потом он оттащил засов с характерным грохотом. Сюда меня ещё не водили. Нас встретило пятеро папиных подчинённых в серой форме. Они тоже мне улыбаются, тоже отдают честь. Это поднимает мне настроение. Один из них, с чёрными пышными усами, распоряжается провожать меня.

Фукс кивает и исчезает во тьме, из которой мы только что с ним вышли. Очень странный коридор теперь перед нами, длинный. Я выглядываю, куда же он ведёт. Вероятно, там какая-то просторная комната без окон. Ярко горят лампы. Мы наконец идём туда. Вокруг все суетятся, будто желают показать мне нечто необыкновенное. На входе я замечаю кучу разных вещей и одежды.

— Это крематорий. — Говорит мне тот, что с усами, а я приоткрываю рот, чтобы спросить, что значит это смешное слово. — Вот в эти печи отправляются все, кто отказался работать. Ленивые и бесстыжие люди.

Я подхожу ближе к одной из трёх, что уходит в стену. Вглядываюсь в ту мглу, что скрывается за металлической крышкой. Хочу туда крикнуть, что есть силы, но сдерживаю себя. Это было бы глупо. Значит, лень — это плохо. Все, кто не хотят трудиться на общее благо, уходят в непроглядную тьму без возможности вернуться. Мне всё равно неясно, чем же виноваты те люди, болезненно худые, измученные, изнурённые наказаниями.

Отчего так к ним жесток мой папа, Вольфганг Хазе, доктор Хайдрих, Йозеф Фукс и многие, многие другие?.. Отчего они вынуждены есть отвратительную водянистую похлёбку и закусывать 150 граммами хлеба? Зачем их мучили этими экспериментами? Зачем пытались их изменить? Почему их били, терзали, расстреливали, лишали зрения, заставляли перетаскивать с места на место неподъёмные камни, чтобы потом они, эти неугодливые «иные» люди, рабы эсэсовцев, ползли к ногам моего папы, в полосатой робе и деревянных башмаках? Я вздумал закричать, когда там, в глубине печи, мне почудилась человеческая рука. Бросился бежать, и усатый человек не сумел меня поймать.

Я бежал долго. Не вспомню тотчас же, сколько я преодолел лестничных пролётов, поворотов и коридоров. Каждый, кто видел меня, пропускал дальше; погони за мной не было. Все знали, кто я и что мне можно ходить везде, где я захочу. Всюду слышался шум и ро