Читать бесплатно онлайн книгу автора Кина не будет
Надежда Нелидова
Кина не будет
Мы, три подруги, не виделись сто лет. Случайно встретились в отделе нижнего белья для женщин «возраста кашемира и шёлка», по вполне бюджетным ценам. Белья по бюджетным ценам — а не женщин.
Завизжали, обнялись, запрыгали… Поклялись, что больше никогда не разлучимся. Что старый друг лучше новых двух: не двух — десяти. Проверили негустую наличность в кошельках и немедленно двинули закрепить клятву порошковым «шардоне» в ближайшем баре.
ЖАДНАЯ ТЁТЯ
Зелёнка, расплываясь под дождевыми каплями, стекала с букв: «КОНТАКТНЫЙ ЗООПАРК» и «ПОГЛАДИТЬ ЖИВОТНЫХ И СФОТОГРАФИРОВАТЬСЯ 200 Р.». Струилась зелёными разводами по старушечьей, скорбной мордочке мартышки и, не нанеся никакого урона афише, капала на землю.
— Блин, идиоты! Упустили из вида, что баннер непромокаемый, — вернувшись и откидывая капюшон, зашептала Ася. Она дрожала не столько от сырости, сколько от возбуждения. — Придётся бритвой…
Они с фотокором Толиком прятались под козырьком дома напротив. «А ты фоткай, фоткай! Утром афишу уберут: никто и увидеть не успеет!». Шлёпая сапожками по лужам, бегом вернулась к рекламному щиту. Прочная ткань с пропиткой плохо поддавалась. Однако удалось сделать несколько глубоких надрезов и хорошенько рвануть. Обезьянья мордочка повисла лоскутами. Только таращились печальные эйнштейновские глаза, плачущие под дождём.
Ася могла не закрываться капюшоном от фотообъектива: её и без того запомнило полгорода. Ну, десятая часть точно. Краеведческий музей находился на центральной улице. Сегодня она полдня стояла у этого баннера с плакатиком: «В ТЮРЬМУ САЖАЮТ НАСИЛЬНИКОВ И УБИЙЦ. ЗА ЧТО ВЫ ЗАТОЧАЕТЕ ЖИВОТНЫХ В ТЮРЬМУ?».
— Ужас какой, — останавливались нарядные мамы с детьми. — Что вы портите людям праздник? Мой ребёнок так долго ждал…
Ребёнок ещё не умел читать и требовательно топал ножкой: «Мама! К обезьянкам!». Ася объясняла, как невыносимо экзотическим зверькам находиться в духоте, в тесноте, в стрессе, без солнца и на сквозняках, в шумной человеческой реке. Бактерии, вирусы, грибок, передающийся «при контакте» сотен, тысяч нечистых рук и ручонок.
А как в джунглях детёнышей отрывают от убитых матерей, в каких условиях контрабандно переправляют через океан, как они при этом гибнут сотнями особей — о том жутко рассказывать. Мамы пожимали плечами и торопились увести детей подальше от садистки с плакатом, скрывались за дверями музея.
Худой старик с комсомольским значком на пиджаке остановился и сказал — как плюнул Асе в лицо:
— Бывают же такие говнюки. То есть, говнючки. Что ни сделай — всё им не так, всё плохо, всё брюзжат. В самом светлом грязь увидят. Лишь бы смуту поднять. Пятая колонна. Засланные казачки. Зоопарк им не нравится.
Маленькая (метр с хвостиком), худенькая Ася узнала о себе ещё массу интересного. Что такие, как она, Россию за тридцать сребреников продали. Что у детишек единственная радость — а она её отнять хочет. Что пенсионеры в помойках роются — а ей, видите ли, обезьян жалко.
— А ты пикет согласовала? — теснил её юридически покованный старик, похотливо задевая плечом Асину грудь. И стал набирать в телефоне полицию. Искоса поглядывал: испугается ли, убежит?
Ася стояла спокойно. Редактор обо всём, с кем надо, договорилась, ей нужен был острый материал на первую полосу. Она была помешана на острых материалах: «Ищите, ищите, чтобы мне нашли изюминку. Скандал, интрига, шантаж, сплетня… Будет тираж — будем на коне. Победителей не судят».
Редактора звали Вера Геннадьевна — а газету «Верочка». Последние полвека это была городская «Вечорка». Она хирела-хирела, чахла-чахла, пока её не купил за бесценок местный торгово-увеселительный король.
Газета ему, в принципе, была не нужна, дела и без рекламы шли превосходно. Но жена — филолог по образованию — скучала. В последнее время её подружки ударились в разнообразный модный бизнес, подаренный им мужьями: чем бы дитя ни тешилось… Цветочный магазин, спа-салон, бутик, лошадиный дворик… Вера Геннадьевна сразу утёрла им всем нос. Газета это вам не лошадиный дворик.
Наборщик текста торопился и ошибся в названии: вместо «ч» поставил «р» — и наоборот: получилась «Верочка». Не заметили, так и сверстали. Муж решил не менять пикантную опечатку, газету тут же и перерегистрировали. На презентации он сказал короткую речь: «Как корабль назовёшь — так и поплывёт. Верочке — «Верочку»! Всё ради тебя, милая». И шмякнул вдребезги бутылку шампанского о каменную ступень.
* * *
Асе было всё равно где работать: в «Вечорке» или в «Верочке». С работой в городе было плохо. Выпускники местного вуза уезжали в Москву либо устраивались продавцами в супермаркеты. Если повезёт: продавцами мобильных телефонов.
Вера Геннадьевна уволила (зачистила) всех старых сотрудников: чтобы «не воняло нафталином». Прежнюю газету обозвала — «преснятиной» и «манной кашей для беззубых». Набрала молодых и голодных. Хлопала белой ухоженной рукой по столу: «Интригу, интригу давайте!» Заголовки называла «заманухами», и учила, что они должны быть — «вырви глаз».
«Прима К. убита ревнивым мужем!» (об артистке, которую, согласно роли, убивают на сцене за измену). «У Лазаревой застарелая неизлечимая болезнь!» (гастроэнтерит). «Убили Амаяка Акопяна! (безвестный человек, однофамилец знаменитого фокусника»).
На планёрке редактор поддержала Асину идею написать о контактном зоопарке: «Читатели как варёные макароны ходят, давно пора вздрючить. Пиши хлёстко, задиристо, оскорбительно, плюй в глаза». Пока что в глаза Асе плюнул старик с комсомольским значком.
Через день Ася шла в редакторский кабинет — Вера Геннадьевна лично вычитывала тексты. Навстречу, вбивая шпильки в ламинат, вылетела женщина с ещё не снятой с лица улыбкой. Улыбка смешивалась с озабоченным, будничным выражением, хотя это плохо получалось, как у масла и воды. На ходу она со вжиканьем задёргивала «молнию» лакированной сумки.
Ася узнала в ней менеджера контактного зоопарка. Это она два дня назад вместе с музейным охранником выдирала у неё плакат. Как кошка, оставила на Асиных руках глубокие царапины от ногтей. Охранник выдернул и картинно переломил палку с плакатом через колено: очень выигрышный кадр.
После этого страж грозно пошёл на фотокора Толика, который грациозно отскакивал и пританцовывал, снимая происходящее.
У Аси напомнили о себе и заныли царапины, когда менеджер с торжествующим взглядом мазнула её по лицу. Вера Геннадьевна в кабинете этот момент тоже со вжиканьем задёргивала «молнию» на клатче.
— Краюшкина… — Редактор всех сотрудников ниже бухгалтерши и ответственного секретаря, называла по фамилии. — Краюшкина, текст про обезьянок пока кладём в стол. Осенью приедет другой зоопарк — тогда и поставим.
«Тогда тебе занесёт директор другого зоопарка, — подумала Ася. — Пропала статья». Такой облом происходил далеко не в первый раз. Но Асе этот материал был особенно жаль: она любила мартышек с глазами Эйнштейна, в которых застыла вселенская тоска.
Она вообще всех животных жалела. В восьмом классе написала стих, который опубликовала «Вечорка» (ещё не переименованная). Тогда все мальчишки переключились на неприметную Асю и, в знак любви, чаще всех дёргали за хвостик и выбрасывали рюкзак в глубокий снег. Стих назывался «Про куклу Зину»:
Златовласую куклу Зину
Из фешенебельного магазина
Для дочурки, капризы и рёвы,
Мама тащит в коробке метровой.
На коробочке ценник болтается —
Сам Гарун-аль-Рашид закачается.
Ну а мама цветёт-улыбается:
«День рожденья у дочки справляется!
Что нам, жалко для нашего чада,
Если чадо сказало: «Надо!»?
И утрём же нос Дуське-соседке,
И сопливой соседской Светке.
Ведь на Светкин-то день рожденья —
Срам: пекли пирожки с вареньем
Да на трёшку карман разорили:
Надувного котёнка купили.
Недогадливая мамаша!
Годы минут, и дочка ваша
Длинноногая, в талии узкая,
Уж затребует туфли — французские,
Джинсов — суженных и укороченных —
Не за сто у.е. — за сто сотенных.
Кто за то, что детям нашим —
Олям, Ксюхам, Оксанам, Наташам —
Не резиновых, не целлулоидных,
Мы дарили котят — подобранных.
Чтоб от блох его в тазике с мылом
Ваша дочка любовно помыла.
А ещё принесите в корзине
Из ближайшего зоомагазина
Черепаху по имени Салли,
Чтоб кормили её и купали,
И в морщинистый нос целовали,
И подстилку в корзине меняли.
Или кактус поставьте в горшочке
Под окошком, где спит ваша дочка.
Пусть, проснувшись, она захохочет:
«Мама, кактус кусаться хочет!».
Пусть она у сердитой злючки
Будет пальчиком трогать колючки.
Я предвижу усмешку скептика,
Испускающего такую реплику:
«Идиллические картинки
Нам, признаться, уже не в новинку.
Что ж, по-вашему, если дочкам
Надарить, предположим, щеночков,
Наплюют на французские лаки,
Побегут, под влияньем собаки,
Сплошь да рядом на зоофаки?».
Нет, милейший, не стану заранее
Я давать вам такие гарантии.
У девчушек свои симпатии.
За щенком подтирая лужи,
Те о вузах пока не тужат,
Только крепче с щеночком дружат.
Разве мало того, что девчонка,
Подбирая в подъезде котёнка,
Станет, мокрый комочек грея,
Человечнее и добрее?
* * *
— Не злись, Краюшкина. Есть новое задание, — сказала редакторша, подкрашивая губы. — Поедешь в Н-ск. Туда на детский благотворительный бал пригласили В. В. (она назвала поп-звезду, не сходящую с экранов телевизоров).
Райцентр Н-ск. находился на краю области, в Тьмутаракани. Чтобы загладить вину, редактор могла предложить редакционную «ауди». Но она сказала: «Дуй на автовокзал, а то на рейс опоздаешь». Она не знала, что такое чувство вины и угрызение совести, поэтому бизнес у неё процветал.
Маленькая собачка — до старости щенок. Рядовой корреспондент газеты — до старости мальчик (в данном случае девочка) на побегушках. Или для битья.
Звёзд не принято называть по имени-отчеству — только не в случае с В. В. Сама звезда ничего не имела против. Каждый выступающий и чествующий гостя, к месту — не к месту, надо — не надо, торопился произнести: «Владимир Владимирович». При этом умильно жмурился, точно хоть таким образом прикасался к запретному, недоступному. Язык будто пробовал эти два слова на вкус, сладко обкатывал как круглый леденец. Лицо приятно расплывалось и, как в чеховском рассказе, становилось как у китайца.
Зал был полон. Собирали деньги для больного муковисцидозом Вани из областного центра. Когда В. В. спел «Маленького принца» под меняющиеся на экране слайды с маленьким Ваней, зал прослезился и захлюпал носами. Спонтанно начали собирать игрушки, сладости. Рядом предусмотрительно работал буфет, где продавались коробки конфет и шоколадки с автографом певца. К сладким подаркам прилагались детские рисунки и записочки с каракулями: пожеланиями Ване выздороветь.
Деньги тут же перечислялись на счёт ребёнка, игрушки обещала привезти на неделе заведующая клубом. А сладости напихали Асе в пакеты. «Ты же сегодня уезжаешь. Вечером будешь дома, утром передашь Ванюше. Главное, не держи на солнце, а то растают».
Никто же не знал, что Ася на последний рейс опоздает и останется куковать на станции с лёгкими, но объёмными и неудобными пакетами. Гостиница, по случаю приезда В. В., была переполнена.
— Куда же тебя пристроить… — недоумевала завклубом. Почему-то возможность пригласить Асю к себе домой ей в голову не приходила. И обрадовалась: — О, вон Валюха идёт, компанейский человек. Кстати, двадцать четыре года и уже многодетная мать. Как раз о ней напишешь.
Компанейскому человеку Валюхе можно было дать все тридцать из-за полноты, которую тщетно пытались усмирить и засупонить в себя тугие джинсы и тесная коротусенькая футболка. Лицо у неё было хорошее: круглое, добродушное, с готовностью откликающееся на улыбку.
Валюха с готовностью подхватила из Асиных рук пакеты, повлекла за собой. «Зайдём? — деликатно мотнула лицом в сторону винно-водочного магазина. — Не, не вино: чего печень краской травить? Нашенскую, прозрачную». Ася купила бутылку водки.
Валюха жила в бараке, в убитой, но худо-бедно прибранной квартирке на четыре комнаты. Сказала, что не замужем, но есть сожитель. Он работает вахтенным способом, сейчас как раз вернулся, «гудит». «Ну, да он нам не помешает, дрыхнет всё время».
Мгновенно отварила кастрюлю сосисок, наметала на стол рюмки, хлеб, жёлтые переросшие огурцы. Оделила горячими сосисками «сорванцов» — так она называла пятерых сыновей, от трёх до восьми лет. Все они были круглолицыми, упитанными, маленькими копиями Валюхи.
Ребятня тоже обрадовалась новому человеку. Фыркая, переглядываясь и переталкиваясь локтями на клеёнке и ногами под столом, они наперебой засыпали Асю вполне взрослыми вопросами: «А у вас есть муж? А почему вы такая маленькая, как лилипутка? А вы водите машину? А сколько вы получаете? А вы водку пьёте?».
Валюха шуганула их: «Кыш! Посидеть по-человечески не дадут. Распустились». — «Ну ма-ам!» — «Не мамкайте!».
Интервью не получилось. Не будешь же писать, что многодетная мама впервые забеременела в восьмом классе от приезжего молдаванина, который достроил магазин и был таков.
Валюха работала на оптовой базе. Все её перемежающиеся собственным хохотом рассказы крутились вокруг дружного коллектива и начинались одинаково: «А вот как-то мы отмечали…».
— А вот как-то мы на базе отмечали Новый Год. Подружку совсем развезло. А транспортировать надо. В пуховик её всунули, с двух сторон под руки подхватили — идём, песни кричим. На крыльцо поднялись, в дверь тарабаним: муж, встречай благоверную, доставили в целости и сохранности, не роняли, не кантовали!
Глядь: а в пуховике никого, пустую одёжку за рукава тащим. Потеряли по дороге! — Валюха тряслась от смеха. — Ну, вернулись, подружка в сугробе сладко спит, не успела замёрзнуть. Комедия!
Ася зевала: очень хотела спать, но долг гостьи заставлял сидеть и слушать словоохотливую хозяйку. Время от времени та вставала и уходила в соседние комнаты приструнить сорванцов, разобрать пищащую кучу-малу: «Дай им волю, весь дом разнесут». Возвращалась, плескала в рюмки: «Не будете? Что же вы, Ася, как неродная. Я ведь не алкашка: одной пить…» — и с аппетитом выпивала.
— А вот как-то отмечали день рождения у Миши, завхоза. В подсобке устроили стриптиз, танцы на столе. Дым коромыслом. Глянули: а Миши нет, домой улизнул. А мы поздравлялки, речёвки разные придумали на песенный мотив. Нет, думаем, ты легко от нас не отделаешься. Гурьбой повалили к нему домой. Идём, песни орём.
В дверях жена вылупилась: «Чего надо?» — «Мишу надо. Дома?» — «Дома, в ванной». Мы жену отодвинули — и ванну. А ванна-то с туалетом совмещённая! А там как горный орёл на вершине Кавказа, испуганный Миша сидит на краю унитаза, ха-ха-ха!
Так и повеличали именинника, поздравлялки прокричали-пропели ему прямо на толчке: а как встанешь, без штанов-то?! Комедия!
Тут Ася, поправ правила этикета, встала, заявив, что ей завтра рано вставать, где мне постелете? Весёлая Валюха напоследок вытрясла в себя остатки из бутылки, утёрла мокрый рот и заспешила в спальню. Вынимая из шкафа сборное, из разных комплектов, заношенное до паутинной прозрачности бельё, просматривала на свет лампочки: не дырявое ли?
— А вот как-то отмечали мы в ресторане Восьмое марта. Возвращаемся за полночь дворами, песни орём. А в одном дворике на верёвке сохнет нижнее женское бельё. Бюстгальтеры, трусы, панталоны — объёмные, на корпулентную женщину. Наши мужики отчебучили: поверх курток и штанов напялили: кто розовый лифчик, кто жёлтые панталоны. А Миша в голубой комплект шестого размера вырядился, так и домой через весь посёлок шли, помирали со смеху.
— А где подарки? Где… всё?!
Сложенных в углу пакетов не было. Они валялись в соседней комнате на полу, пустые, раззявленные.
— Это не мы! Мы не брали! — наступая на мать, возмущённо вопил старший сынок и даже толкнул её.
— Мы не волы, не блали! — пищали самые маленькие близнецы.
Валюха бестолково кудахтала, шлёпала пьяной рукой, кто попадался под руку. Ася потеряла дар речи от детской наглости. У всех малолеток были перемазаны шоколадом рты, ручонки липкие от сладкого. И только когда пригрозила милицией, старший, бурча под нос, начал ворошить горы игрушечного хлама, выбрасывая мятые коробки с конфетами Асе под ноги:
— У, жада-помада! Жадная тётька! На, жри в три горла!
— Жли в тли голла! — пищали двойняшки.
— Но здесь только четверть всех подарков! Завтра же об этом узнает весь посёлок! Вся область! Для больного ребёнка! — возмутилась Ася, сильно покраснев.
Валюха, воздевая руки к потолку и причитая: «В колонии вам место, на горе вас родила!» — пошла по комнатам. Не глядя на Асю, рывком открывала шифоньеры, выдёргивала с полок упрятанные свёртки. Разворачивала — в полотенца, простыни и наволочки были аккуратно упакованы самые дорогие, большие и красивые шоколадки. И видно было, что всё это завёрнуто домовитой женской рукой. Так вот куда Валюха то и дело отлучалась из кухни.
Ася молча собрала сладости. Надкусанные, с надорванной обёрткой оставляла. Вместо трёх пакетов получилось два. Так же молча надела у порога туфли.
— К-куда?! — незнакомый сонный, мятый мужик преградил ей дорогу, растопырил руки. Это Валюхин сожитель проснулся от шума.
— Ваша жена — воровка. Хотела украсть конфеты у больного ребёнка, — сухо сообщила Ася и боком-боком, хоронясь от его лап, скользнула в уличную темноту. Он стоял, качаясь, соображая. И вдруг с рёвом ринулся в комнату.
— А-а, сука, перед людьми позоришь! — в комнате что-то с грохотом упало, послышался дикий Валюхин взвизг, детские крики. «Пускай там себе сами разбираются».
Она переночевала, вернее, пересидела в комнате отдыха, куда её пристроила сердобольная гостиничная администраторша.
* * *
С той поры много воды утекло. Как выразилась Вера Геннадьевна, газете понадобилось «поменять вектор», чтобы «остаться в струе». «Не меняется только вода в болоте. Сейчас дороже всего оплачивается патриотизм, все эти берёзы-слёзы, трава-мурава, колосящиеся озимые-яровые, хлебороб, пересыпающий в крупных мозолистых ладонях зерно… Толик, подними в архиве «Вечорку» за 70-е годы прошлого века, возьми за образец. Краюшкина, иди в кабинет: там тебя ждёт хлебороб и примерный семьянин. На очерк даю два дня.
В кабинетике пахло горячей деревенской пылью, соляркой, машинным маслом. У стены сидел здоровенный мужчина, праздно держа «крупные мозолистые» ладони на коленях. Как положено, руки мяли засаленную кепку — то есть, бейсболку. Ася включила диктофон и начала задавать вопросы. В конце беседы мужчина сказал:
— А вы совсем не изменились. Только поседели.
Ей это часто говорили. «Маленькая собачка — до старости щенок, — усмехнулась про себя Ася. — Вот и я дожила до популярности».
— Вы меня не узнаёте? Лет двадцать назад у нас в Н-ске останавливались. Мы ещё, поганцы, у вас подарки спёрли и распотрошили. Драть нас надо было, да некому. Мать наседкой на всех бросалась, защищала.
И хотя Асе было ничуть не интересно, она из вежливости спросила, как братишки? Спасибо, переженились, детей растят, работают. Рассеяны по всей стране: от Заполярья до Калининграда. Один он, где родился, там и сгодился. А как поживает Валюха? В смысле, мама.
— Похоронили двадцать лет назад. Её ведь в тот вечер сожитель убил. Ну, когда вы от нас убежали…
Обычно в книгах о таких ситуациях пишут: «Голос его изменился, (помрачнел, налился ядом, заледенел и пр.). Глаза сузились и блеснули, как лезвия бритвы, в них плескалась застарелая злоба. Огромные кулаки медленно сжались и пр.»
Ася, решившись, подняла глаза. Круглое лицо оставалось добродушным и задумчивым, только слегка опечалилось.
— Убил… из-за меня?
— Из-за всего. Так сложилось. Обстоятельства. Вы же не нарочно. Хотя зря, конечно, про мать ему сказали. Он же зверь был. Чего теперь. Ну, мне на станцию пора. До свидания, — Валюхин сын вышел. В кабинетике остался запах солнца, солярки, горячей пыли и кострики.
«Ничего, ничего не понимаю, — думала Ася. — Прожила полжизни. Из распущенного, наглого мальчишки, ворёнка, которому в колонии место — вырос мужик, спокойный, крепкий, настоящий, с тяжёлыми руками. Семьянин, хлебороб, крестьянин. Я, в сущности, убила его мать, а он не держит зла, говорит: «Обстоятельства».
Сложила ладони лодочкой и уткнула в них лицо. Считала, что набралась в газете опыта: разбирается в людях, умеет читать между срок, слышать между слов, видеть подводные течения, выводить закономерности. Господи, какие закономерности?!
Асина подружка: единственный избалованный ребёнок в семье, капризная, вздорная девчонка, плакса и ябеда — сегодня большой руководитель, известный в области человек, занимается благотворительностью. И, наоборот, Ася писала как-то о семье, где шестерых детей растили в умеренности, строгости и непрестанном труде, а выросли озлобленные эгоисты. Родителей ухитрились сбыть в дом престарелых. Перессорились между собой, грызутся за наследство…
* * *
И ещё вспомнился случай. Ася возвращалась поздно с задания, выпрыгнула из редакционного авто и заспешила к подъезду. Когда набирала код, ей жарко задышали в шею и втолкнули в подъезд.
— Не боись, всё будет нормалёк, — насильник тащил её под лестницу. Она вырвалась, застучала каблучками вверх по лестнице. «Пожар!» — крикнула отчаянно, пронзительно, как учат в женских журналах. И попыталась разбить сумочкой оконное стекло на лестничной площадке. Насильник перехватил её руки, вывернул и поволок вверх — к чердаку.
Отбиваясь, изворачиваясь, она успевала нажимать на кнопки и колотить ногами во все попадающиеся на пути квартиры. Двери мёртво, глухо молчали. К одной зашаркали шаги — и замерли. В другой вспыхнул жёлтеньким и погас глазочек — хозяева, притаившись, наблюдали за происходящим.
Четвёртый этаж. Пятый… Не зря говорят, что ночью безопасней находиться в глухом лесу, чем в густонаселённом городе. Изодранное платьишко висело на Асе клочьями, не было сил бороться. Насильник прижал к её боку что-то холодное (позже выяснилось: браслет часов): «Убью!»
И тут на последней площадке распахнулась единственная дверь — самая бедная, не подбитая пухлой кожей, не обитая золотыми гвоздиками, не резная лакированная, не толстая сейфовая железная. На этой двери даже номера не было, и звонок чернел, сожжённый дворовыми мальчишками.
Здесь с недавних пор поселились смуглолицые приезжие. Не сказать, чтобы чистенький образцовый подъезд им шибко возрадовался. Семья многодетная — дети как стая шумливых галчат нарушали привычную тишину. Жильцам приходилось пережидать лифт — пока поднимет и опустит огромные баулы, узлы и сумки «торгашей».
На пороге распахнутой двери молча стояли смуглый хозяин квартиры и старший сын, подросток — оба из постели, в трусах. Отец сжимал в руке разводной гаечный ключ. И этого оказалось достаточно, чтобы насильника как ветром сдуло — только стремительные, через три ступени, удаляющиеся прыжки. Хлопнула внизу входная дверь.
А с Асей дома случилась истерика. Она рыдала и выкрикивала: «Никто не открыл! Никто не открыл!!». Она имела ввиду: никто из своих не открыл. Из тех, кто с ней жил здесь много лет, вежливо здоровался, дружно выходил на субботники, организовывал весёлые дворовые праздники. Кто уговаривал её написать статью о «понаехавших» и организовать рейд по квартирам, в поисках незарегистрированных жильцов. Страшно подумать, если бы ту семью выселили — была бы Ася сейчас жива?
…— Фу, воняет. Это от механизатора? — редактор,
...
