Читать бесплатно онлайн книгу  Вдова. Дело «Красный лес»

автор Анна Верская

Оглавление

Глава первая

Аглая Матвеевна Корелина терпеть не могла, когда чай подавали без китайского сахара. А именно его-то сегодня и не оказалось.

— Глаша, — произнесла она, не повышая голоса, но так, что серебряная ложечка в руке горничной дрогнула. — Я, кажется, просила колотый. А это — песок. И песок сырой. Ты его что, в погребе рядом с квашней держала?

Глафира, девица лет двадцати восьми с лицом преждевременно увядшим, но глазами живыми и цепкими, как у торговки с Хитрова рынка, вздохнула с той особой фамильярностью, которую позволяют себе только старые слуги, пережившие вместе с хозяевами и пожар, и воду, и внезапную кончину барина.

— Аглая Матвеевна, матушка, да какой нынче китайский? У Филиппова булочника говорят, пароход из Кяхты на мель сел. Теперь весь сахар в Москве или ворованный, или по три рубля за фунт. А нам с вами, прости господи, за квартиру платить через неделю. Я уж и так кручусь, как бес перед заутреней.

Аглая Матвеевна аккуратно поставила чашку на блюдце. Чашка была мейсенского фарфора, с синим луком — одна из последних уцелевших от приданого. Фарфор был холодным, почти ледяным, как и пальцы хозяйки.

В свои сорок пять лет Аглая Матвеевна сохранила ту особую стать, которую в гостиных называют «породой», а за глаза — «сухой костью». Высокая, с длинной шеей, на которой уже проступили нити первых морщин, она не носила чепцов и кружев, предпочитая гладкие темные платья с глухим воротом. Вдовий наряд она не снимала четвертый год, хотя по покойному Льву Николаевичу, статскому советнику и картежнику, тайно вздыхала всего первые полгода траура. Остальные три с половиной года она вздыхала по свободе, которую давал этот наряд.

Вдове позволено многое из того, за что девицу заклеймили бы позором, а мужнюю жену высекли бы розгами. Вдове можно читать финансовые ведомости, не притворяясь, что она ищет там лишь раздел мод. Можно ходить в гости к старым теткам без компаньонки и возвращаться затемно. Можно думать.

Аглая Матвеевна думала сейчас о том, что Глаша права. Средства таяли. Имение в Тульской губернии, заложенное мужем еще при жизни, едва покрывало проценты. Жили они теперь в Москве, в Сытинском тупике, на третьем этаже доходного дома, что было шагом вниз по сравнению с особняком на Пречистенке, но шагом, который она сделала сознательно. Она терпеть не могла, когда посторонние заглядывали в ее тарелки.

— Ладно, Глаша, Бог с ним, с сахаром, — Аглая Матвеевна отодвинула чашку и взяла со стола небольшой серебряный нож для бумаг. — Давай сюда утреннюю почту. Что-то ты ее прячешь за спиной.

Глафира шумно выдохнула и положила на край стола тонкий конверт из дорогой сероватой бумаги. Бумага пахла фиалкой и воском. Такие конверты не присылают из банка и не шлют из присутствия. Такие конверты суют в руки горничным наглые лакеи в ливреях.

Аглая Матвеевна вскрыла конверт ножом, стараясь не помять вензель на печати. Вензель был ей смутно знаком — что-то с завитушкой и готической буквой «С». Внутри оказался плотный листок с золотым обрезом и каллиграфической надписью, сделанной, судя по наклону, мужской рукой, но с явным старанием понравиться.

«Милостивая государыня Аглая Матвеевна!

Имею честь пригласить Вас в избранный круг почитателей магнетической науки и душевного покоя. Сеансы проходят в доме купца Полуянова, что у Красных ворот, по средам и пятницам, ровно в четыре часа пополудни. Вход для дам благородного звания — бесплатный. С глубочайшим почтением и надеждой на знакомство,

Граф Л. де Сен-Жерве».

Аглая Матвеевна перевернула листок. На обороте была приписка, сделанная уже не каллиграфическим, а торопливым и размашистым почерком, с кляксой на букве «ять»:

«Tante Aglae! Умоляю, приходите в пятницу! Это чудо! Граф избавил меня от мигрени одним лишь взглядом. И говорят, он умеет предсказывать судьбу по биению жил на запястье. Ваша любящая племянница Сонечка Ланская».

— Сонечка, — протянула Аглая Матвеевна вслух и потерла переносицу двумя пальцами. Это был единственный жест, выдававший усталость. — Сонечка, дура стоеросовая.

Глафира, убиравшая со стола злополучную сахарницу, фыркнула.

— Что, опять жениха ищет?

— Хуже, Глаша. Она ищет магнетизма. У графа с липовым вензелем.

— Господи Исусе, — Глафира перекрестилась на угол, где висела икона, заслоненная засохшей вербой. — Аглая Матвеевна, не путались бы вы в это. Магнетизёры эти — они либо в карман лезут, либо под юбку. А то и в душу плюнут.

— В том-то и дело, что в карман, — тихо сказала вдова. — У Сонечки в кармане лежат матушкины фермуары. Все три. С изумрудами и жемчугом. Я их еще в прошлом годе у ювелира Ашкинази оценивала. Если она их этому графу на «очищение ауры» отдаст…

Она не договорила. Аглая Матвеевна встала. Роста она была выше среднего и сейчас, в темном шерстяном платье, с прямой спиной и холодным взглядом светло-серых глаз, походила на статую командора, сошедшую с пьедестала.

— Глаша, достань мое серое шелковое платье. То, что с турнюром, но без блесток. И шляпку с густой вуалью. И перчатки подлиннее, чтобы запястья были закрыты.

Глафира уперла руки в бока. Горничная она была неробкого десятка. В прошлом — дочь разорившегося купца третьей гильдии, в настоящем — верная спутница и единственный человек, который знал, что под подушкой у Аглаи Матвеевны лежит не молитвенник, а револьвер системы Лефоше и стопка векселей с просроченной датой.

— Аглая Матвеевна, голубушка, вы ж туда не чай пить собрались, я чую. У вас желваки заходили, как в тот раз, когда пристав описывал нашу мебель. Вы что удумали?

— Я удумала, Глаша, нанести визит вежливости, — Аглая Матвеевна подошла к бюро и выдвинула потайной ящичек, где лежал крошечный блокнот в сафьяновом переплете и остро отточенный карандаш. — Граф предсказывает судьбу по биению жил? Вот и славно. А я умею предсказывать крах по биению фальшивых ассигнаций.

Она сунула блокнот в глубокий карман платья и добавила уже мягче, почти ласково:

— И надень-ка ты, Глаша, новую косынку. Ту, с маками. Пойдешь со мной. Будешь изображать богатую купчиху, которая приехала лечить нервы после смерти третьего мужа. Сумеешь?

Глафира шмыгнула носом, но в глазах у нее загорелся опасный, авантюрный огонек, знакомый Аглае еще по тем временам, когда они вместе прятали от судебных приставов серебро в кадке с фикусом.

— Обижаете, барыня. Я вам такую купчиху изображу, что этот граф сам мне фермуары Сонечкины вынесет. Да еще и на чай попросит.

Аглая Матвеевна чуть заметно улыбнулась, одними уголками тонких губ.

— Вот и славно. Ступай, готовь платье. И захвати мою лорнетку. Не ту, что с простым стеклом, а с дымчатым. Говорят, месмерический взгляд графа действует безотказно. Посмотрим, как он подействует на мою близорукость.

Она снова села в кресло и взяла в руки вязание — длинное кружевное полотно, которое вязала уже третий месяц и которое, казалось, никогда не закончится. Спицы замелькали с сухим, ритмичным стуком. Это был единственный звук в комнате. Со стороны могло показаться, что вдова статского советника полностью поглощена узором.

Но Глафира, уходя в свою каморку, знала точно: сейчас этот стук означает не успокоение. Это означает, что мозг Аглаи Матвеевны просчитывает все возможные ходы и выходы, словно шахматная доска расстелена у нее не на коленях, а прямо в голове. И горе тому графу, который встанет у нее на пути.

Потому что Аглая Матвеевна Корелина, урожденная Волынская, вдова, дворянка и женщина сорока пяти лет от роду, терпеть не могла только две вещи: сырой сахар и когда воровски обижают ее дуру-племянницу.

Глава вторая

Дом купца Полуянова у Красных ворот был из тех, что строят люди, внезапно разбогатевшие на казенных подрядах. Архитектор явно страдал раздвоением личности: левое крыло особняка стремилось вверх готическими башенками, правое расползалось вширь русским теремом с пузатыми колоннами, а центральный вход венчал стеклянный купол, сквозь который в московский декабрьский сумрак лился тревожный желтоватый свет.

— Господи, красота-то какая, — выдохнула Глафира, поправляя новую косынку с алыми маками. Косынка сидела на ней лихо, чуть набекрень, и вкупе с лисьей горжеткой (взятой напрокат у дальней родственницы-портнихи) действительно придавала ей вид купчихи средней руки, приехавшей в Москву спускать мужнины капиталы. — Прямо царствие небесное на земле.

— Прямо Вавилон, — сухо поправила Аглая Матвеевна, поправляя густую вуаль. — Идем. И помни: ты — Пелагея Трифоновна Сытиха, вдова рыбного торговца из Рыбинска. Нервы у тебя расстроены после того, как третий муж утонул в собственной барже с осетрами.

— Так он же не тонул, он запил и помер, — шепнула Глафира.

— Тем более. Значит, тебе есть что скрывать. Магнетизёры таких любят. Идут с охотой.

Их встретили в просторной прихожей, больше похожей на будуар турецкого паши. Вдоль стен стояли низкие диваны, обитые малиновым бархатом, в воздухе плавал тяжелый запах сандала и еще чего-то сладковатого, от чего у Аглаи Матвеевны