Глава 1. Мастерская на Облачной улице
Улица, на которой стояла мастерская, называлась Облачной. И не случайно. Старые дома с островерхими крышами взбирались здесь на холм так тесно и высоко, что в туманные утра их верхние этажи и вправду цеплялись за облака. А в ясные дни с чердаков можно было разглядеть, как за городской стеной серебрится излучина реки.
Но маленькому Миро, когда он впервые оказался на Облачной улице, было не до красот. Ему исполнилось семь лет, и он был круглым сиротой.
Это случилось три года назад. Дождливым осенним вечером мальчик сидел на ступенях чужого дома, обхватив колени руками, и смотрел, как струйки воды стекают по сточной канавке. У него не было ни монетки, ни тёплого плаща — только рваные башмаки и серебряный кулон на шее, доставшийся от матери. Кулон ничего не стоил: тонкая пластинка с едва заметной гравировкой — крошечным деревцем с раскидистыми корнями. Но Миро ни за что не согласился бы с ним расстаться.
Проходившие мимо горожане не замечали продрогшего мальчика. Кто-то спешил домой к горячему ужину, кто-то ворчал на погоду, кто-то пересчитывал в уме дневную выручку. Никто не остановился.
Никто, кроме старика с удивительно ясными глазами.
— Ты чего тут сидишь, малый? — спросил он, наклоняясь так низко, что капли дождя застучали по его широкополой шляпе. — Промокнешь ведь до нитки.
Миро поднял голову. Перед ним стоял высокий человек в длинном, видавшем виды сюртуке с кожаными заплатками на локтях. От него пахло чем-то тёплым и терпким — не то печным дымом, не то расплавленным воском. В руке старик держал небольшой свёрток.
— Я не промокну, — тихо ответил Миро, хотя зубы у него уже выбивали мелкую дробь. — Я просто жду.
— Кого?
Миро задумался. Ждать ему было некого — мать умерла от лихорадки прошлой зимой, а отца он не помнил вовсе. Но признаться в этом вслух означало признаться в том, что он остался на свете совсем один. А этого ему не хотелось даже самому себе.
— Не знаю, — честно сказал он наконец.
Старик помолчал, разглядывая мальчика. Потом вздохнул, снял свой просторный сюртук и набросил его на худые плечи Миро. Сюртук был огромен и тяжёл, но от него исходило удивительное, почти забытое мальчиком тепло.
— Меня зовут Кассий, — сказал старик. — Я стекольщик. А ты, стало быть, мой новый помощник.
— Разве? — удивился Миро, вытирая нос рукавом.
— Конечно. Раз ты никого не ждёшь, а я как раз ищу того, кто умеет ждать, — значит, мы друг другу подходим. Пошли. У меня в печи как раз греется ужин, а сам я, признаться, уже устал ужинать в одиночестве.
Так Миро оказался в крошечной мастерской на первом этаже старого дома с голубятней на крыше. И с первого же вечера понял, что попал в совершенно особенный мир.
Мастерская Кассия была заставлена странными и прекрасными вещами. Вдоль стен высились стеллажи, на которых поблёскивали готовые изделия: стеклянные шары с застывшими внутри цветами, тонконогие вазы, отливающие радугой, крошечные фигурки зверей, в которых, казалось, ещё теплилась жизнь. Но главное место в мастерской занимала печь. Огромная, сложенная из красного кирпича, она стояла в центре комнаты, как спящий дракон, и дышала жаром даже сквозь закрытую заслонку.
Рядом с печью, на длинном дубовом столе, лежали инструменты: длинные полые трубки для выдувания, деревянные формы, щипцы и ножницы всевозможных размеров. А на отдельной полке, под самым потолком, хранились баночки с цветными порошками — синим кобальтом, зелёной медью, рубиновой охрой. Кассий добавлял их в стеклянную массу, и тогда его изделия начинали светиться изнутри.
— Стекло — это остановленное мгновение, — сказал Кассий в тот первый вечер, помешивая деревянной ложкой в котелке с похлёбкой. — Понимаешь? Оно рождается в огне, жидкое, как вода, а застывая, сохраняет форму навсегда. Хороший стеклодув не просто делает вещи, он ловит свет.
Миро тогда почти ничего не понял, но кивнул. Ему было тепло, сытно и впервые за долгое время спокойно.
Шли месяцы, и мальчик всё глубже погружался в ремесло. Поначалу Кассий поручал ему самую простую работу: подметать пол от стеклянной крошки, сортировать банки с порошками, подносить дрова к печи. Но Миро оказался на удивление смышлёным. Уже через полгода он научился раздувать меха так ровно, что пламя в печи не колыхалось. Ещё через год — снимать нагар с тигля. А к десяти годам мальчик впервые попробовал выдуть свой первый стеклянный шар.
Шар вышел кривобоким, с толстым пузырём на боку и трещинкой у основания. Любой другой мастер выбросил бы такую неказистую поделку, не задумываясь. Но Кассий долго вертел шар в руках, поднося его к окну и разглядывая на свет.
— Знаешь, что я вижу? — спросил он наконец.
— Брак, — вздохнул Миро, готовый провалиться сквозь землю.
— Я вижу, как ты старался. Вот здесь, — старик указал на кривой бок, — ты слишком сильно дунул, потому что боялся, что масса остынет. А здесь, — его палец коснулся трещинки, — ты замешкался, потому что хотел сделать всё идеально. Это не брак, Миро. Это твой первый урок, застывший в стекле. И он прекрасен.
Старик поставил неказистый шар на отдельную полку, над камином. Туда, где у других мастеров обычно красовались лучшие работы. Для Кассия же лучшей работой была та, что хранила в себе тепло старани
