Читать бесплатно онлайн книгу  Сюда

автор Марта Савенко

Оглавление

6. 1. 1
   2. 2
   3. 3
   4. 4
   5. 5
   6. 6
   7. 7
   8. 8
   9. 9
   10. 10
7. 1. 1
   2. 2
   3. 3
   4. 4
8. 1. 1
   2. 2
   3. 3
   4. 4
   5. 5
   6. 6
   7. 7
   8. 8
   9. 9
   10. 10

Дом как парад

«В доме тогда хорошо, когда им занимаешься», — рассуждала Гуля, вычищая очередную, третью за сегодня кастрюлю. «Тогда уют, и чистота, и светло. А если как эти…»

«Этими» были Арефьевы — Гулины соседи. Ленка Арефьева выскочила замуж в восемнадцать лет за Гулиного одноклассника Мишу Гадлова, да ещё заставила его сменить фамилию. А потом поселилась за Гулиной стеной и нахально заходила иногда — как она выражалась, «по-соседски». За солью, козье молоко предложить — родители возили ей из деревни — и просто так, потрепаться про бабью жизнь.

— Я по-соседски, — в очередной раз сказала она однажды утром четыре года назад. И тут же добавила:

— А у нас ребёнок будет.

Гуля тогда охнула — и выронила сковородку с горячими оладушками, которые так и посыпались ей на голые ноги. Ленка подскочила их собирать, собирала в голубой мятый передник и приговаривала:

— Гулюшка… как же ты так… Гулюшка…

Волосы у неё на макушке светились — наверное, от радости. Ещё бы: ребёнок будет! Гуле уже тогда было двадцать шесть, и не было у неё ребенка — а как хотелось! Странный народ эти мужчины: вот квартира, вот уют, никогда ни один пирожок не пригорел, ни одно яблочко не завяло… Казалось бы, заходи, живи и радуйся. Ан нет, разошлись женихи по другим улицам, один Миша-сосед остался — да и тот женился на Ленке.

Сказать по правде, Гуля и сама была бы не прочь выскочить за него замуж, пускай и в восемнадцать, что такого. Да только никогда он на неё не смотрел — видно, гордый больно со своим наполеоновским ростом, почти на голову ниже Гули… Ленка-то тоже не маленькая — но она же худющая!

«Как моя корова», — сказала со злости Гулина тётка Олимпиада, увидев Арефьеву на улице.

«Хорошо было бы с Мишей, — думала Гуля, — спокойно. Руки золотые, всю мебель в квартире сам выстругал. Я бы тоже ребёночка родила…»

Когда Ленка после родов не смогла подняться, Гуля в первый раз заглянула к ним. И сразу охнула:

— Ну и грязь…

Миша вышел из ванной и уставился в давно не мытый пол:

— Извини… Тебе чего?

— Да я вот… Ленку проведать. По-соседски, — вспомнила Гуля. И добавила:

— А может, вам помочь чем? Полы помыть… или…

— Не надо, — мрачно выговорил Миша. — А Лена спит сейчас. Потом зайди.

Потом она постеснялась, да и своих дел хватало: надо было закрывать компот из черешни, да ещё дядька из деревни приехал, привёз первые травы на засолку.

— У тебя отпуск? Поедем на недельку к нам, — предложил он. — Липа хочет дом покрасить, а я сама знаешь какой маляр.

Гуля поехала. Дядин грузовичок потряхивало на пыльной дороге, белые Гулины коленки прыгали туда и сюда.

— А что это Мишка-то не поздоровался? — неожиданно спросил дядя.

Гуля вытаращила глаза:

— Не зна-аю!… А когда это?

— Да сегодня. Я в подъезд вхожу — и он мне навстречу. Говорю: «Здравствуй, Миша!» А он косо глянул — и молча пошёл.

— У него жена болеет, — сказала Гуля. — После родов ноги отнялись, представляешь?

— А ребёнок-то живой?

— Живой, что ему сделается… Мальчик, Серёженька. Четвёртый месяц пошел…

— Гляди-ка… Ты бы помогла чем, а?

— Да хотела… Что-то он на меня буркнул тоже — я и ушла. Чужие люди, у них своя семья. Ну что я полезу?

Дядька вздохнул, помолчал. Впереди показалась деревня. Тетя Липа уже кричала что-то им от забора…

А еще через месяц Ленку увезли в Москву — лечиться. Миша отвёз Серёженьку к тёще и стал совсем бирюком. После работы приходил домой и валился спать.

Однажды Гуля столкнулась с ним у подъезда. Миша тащил костыли, какую-то большую коробку, а ещё средним пальцем левой руки удерживал растрёпанную оранжевую сетку, из которой уже грозилась вывалиться серая буханка.

— Ой, — сказала Гуля, подхватывая буханку. — Давай помогу.

— Спасибо, — сказал Миша. — Зарплату сегодня дали. Вот купил тут всего…

Они поднялись на свой четвёртый этаж. Миша поставил коробку на пол, прислонил костыли к стене и стал доставать ключи. Гуля молча держала буханку и смотрела на него.

— Спасибо, — повторил он. — Если хочешь… это… зайди?

— Давай, — неуверенно сказала она. — Могу ужин… голодный?

— Д-да, — он слегка улыбнулся из-под чернющих усов. — А ты?

— Ну… немножко.

И она сходила к себе за мясом и луком, и сварила суп, и нажарила драников, и быстро-быстро нарезала салат.

— Давно так не пахло, — признался Миша. — Хорошо, что ты…

И замолчал. Гуля рассматривала его и почему-то вспоминала, как по вечерам через стенку слышался приглушённый топот босых Ленкиных ног, и горячие вздохи — вперемешку со звоном ложек о тарелки, со вскриками: «Ой, сгорит!..», всё под один и тот же аккомпанемент нежноголосого певца — Гуле тогда хотелось узнать, как его фамилия. Уж больно хорошо поёт. Дядька потом её просветил…

— Миш, а этого… Глесиса… нельзя завести? — робко спросила она.

Арефьев сначала не понял, что она имеет в виду, подумал, вспомнил. Пробормотав: «А, Иглесиаса…», изменился в лице, уголки губ поползли вниз.

— Нет, — тихо проговорил он. — Это Лены кассета, я ей в Москву отдал.

— Как она, Миш? — участливо, как ей казалось, спросила Гуля.

— Ничего, — он дернул худым плечом, словно отстраняя кого-то, подошедшего сзади. — Ну… Ты же знаешь, наверное?

— Ничего я не знаю, — удивилась Гуля. — Откуда?

— Я думал, знаешь… Инвалидность ей дали. Вот костыли купил…

— Да, — сказала Гуля задумчиво. — Дела… Вот теперь тебе и с маленьким, и с ней возиться… Тёща, наверное, поможет?

— Чего тёща, мы сами справимся, — сказал Миша. — А что такого?

— Да нет… неуютно просто будет, наверное. Она и раньше-то…

Хвост Гулиной фразы повис в воздухе. Наступила тишина. Миша тяжело оперся на стол, подался вперёд.

— Что… ты… что вы… что — вы — все — знаете — о ней?!! — закричал он. — Чего ты лезешь? Суп сварила, пол подмела… Памятник, может, тебе за это поставить? Вечно свой нос суёшь, куда тебя не просят! «Грязно у вас… неуютно у вас…» Тьфу!

Гуля сидела, открыв рот, и ничего не понимала. Что это с ним?

— Мужики мне на заводе тоже: «Другую найдёшь! Здоро-овую… хозя-а-айственную…» Прямо вот весь смысл жизни в этом сраном хозяйстве, в салфеточках с кружавчиками, в банках с огурцами! Да плевать я хотел, пле-вать!

Перевёл дыхание, вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Был я у тебя дома, — сказал он уже тише. — Ну и что? Красная площадь тридцатого апреля, вот что.

— А… почему тридцатого? — прошептала Гуля.

— Перед парадом потому что! Вылизано всё… языком, наверное. Ходить даже стыдно…

— А как же надо тогда, Миш? — она умоляюще посмотрела на него. — Ну ты скажи: как?

— Любил я её, — угрюмо ответил Миша после недолгого молчания. — Любил и буду любить. Инвалидку, неряху, дурочку даже… неважно.

— Почему? — спросила Гуля в пустоту. — Почему — неважно?

Вместо ответа Миша встал и подошел к буфету. За стеклом стояла большая черно-белая фотография Ленки. Глаза, одни глаза. «Права тётя Липа, Ленка очень худая, — подумала Гуля. — И нос слишком большой».

— Ты бы шла домой, — услышала она. — Суп возьми, мне одному не съесть столько.

Дома Гуля разложила на диване вязанье и включила телевизор. Повторяли новогодний «Голубой огонёк» и «Ритмы планеты». Гуля считала петли и поглядывала на бешено крутящихся танцовщиц.

— Продолжает наш концерт испанский певец Хулио Иглесиас, — сообщил диктор.

Гуля отложила вязанье. Красавец в белом костюме шагал по широким ступеням между разноцветными огоньками прямо на неё…

— Байла морена, байла кетура, — бормотала она вслед за ним, кружась по комнате и плача.

2001

Цыся

— Она где-то гадит, — убеждённо заявил дедушка Рома, выпив настой из целебных трав, который бабушка Маша готовила каждое утро, и вытирая чистым носовым платком седые усы.

— Она где-то гадит, говорю я вам, — повторил он негромко, но очень настойчиво, как умеют только старые люди, которые знают, что если их не услышат сейчас, то, возможно, не услышат никогда.

— И она съела мой красный платочек, — поддержала его внучка Леночка, пятилетнее создание с тощей белой косицей и ярко-зелёными глазами, обещавшими их обладательнице блестящее будущее лет через десять.

Бабушка Маша, помешивавшая овсяную кашу в синей кастрюльке, с последней версией была явно не согласна:

— Леночка, этого не может быть, зачем ты выдумываешь? Кошки не едят платочки.

— А я видела, — настаивала Леночка, — и вовсе я не выдумываю.

Затем она надулась и убежала. Бабушка усмехнулась.

— Потеряла на прогулке в саду свой платочек, а на кошку сваливает.

— Да ладно, — вступил в разговор Олег Романович, Леночкин папа, — сейчас не это главное. С кошкой надо что-то делать.

— Правда, завели на свою голову, — поддакнула его жена Люба.

— Ты завела-то, — упрекнул муж.

— Кто же знал, — оправдывалась Люба. — Я думала, она нормальная, а не то, что…

В этот момент в кухню, залитую слепящим летним солнцем, вошла кошка. Несмотря на свои размеры и окрас — она была просто серой кошкой с белыми пятнами на грудке и круглых аккуратных лапах — её появление ощущалось так же незамедлительно, как и любого члена семьи. Какие-то невидимые флюиды, ею испускаемые, заставляли мгновенно оборачиваться и приветствовать, словно она была не кошка, а королева.

Люба, принёсшая четыре месяца назад полузамёрзшего, всем телом вздрагивавшего котёночка, не могла предположить, какой вредный, неблагодарный характер окажется у приёмыша. Цыся — так её назвала Леночка, за что два дня была склоняема за ужином («Неужели хотя бы назвать нельзя было по-человечески?» — «А она не человек, она кисонька!») — так вот, кисонька Цыся сама определяла свой рацион.

Бабушка Маша покупала в «Диете» свежую рыбу и выдавала ее маленькими порциями. Цыся съедала очередную порцию с видом царственной особы, находящейся в длительном изгнании, после чего прыгала на холодильник выслеживать дичь. Дичью было мясо, фарш, сосиски — всё, что бабушка Маша готовила на обед для своей большой дружной семьи. Результаты Цысиной охоты были неизменно удачны для неё и плачевны для остальных. Как-то, поупражнявшись в заглатывании больших кусков недели две, она оставила без ужина всё семейство.

Но самое удивительное состояло даже не в этой потряс