Её последним осознанным ощущением стала грубая ткань, с силой вжатая в нос и рот. Сладковато–приторный, химический запах заполнил лёгкие, вызвав мгновенный спазм. Тело вздрогнуло в последнем, отчаянном порыве — дёрнулось, попыталось выгнуться. Но чужие руки держали её с железной хваткой. Сознание стало тягучим, как патока, потом поплыло и погасло, растворившись в густой, беззвучной, абсолютной тьме.
Очнулась она от боли. Острой, пронизывающей, исходившей ото всюду: из разбитой головы, из вывернутого плеча, из сведённого судорогой живота. Холодный, шершавый бетон щёкотил щеку. В ноздри ударил коктейль из запахов: ржавчины, машинного масла, пыли и чего–то едкого — краски или растворителя.
Сначала в ушах стоял высокий звон. Потом сквозь него прорвались звуки — низкое, неразборчивое бормотание мужских голосов где–то рядом. Они звучали возбуждённо, торопливо. Затем она ощутила прикосновения — чужие, бесцеремонные руки обыскивали карманы её куртки, рылись в сумке, выворачивая содержимое на пол.
Животный, первобытный ужас вспыхнул в груди, ледяным адреналиновым взрывом. Она зашевелилась, издав стон.
— Отстаньте! — её собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, сорвавшись на крик.
Бормотание рядом смолкло. Тёмная фигура рядом с ней резко обернулась. В полумраке гаража, освещённого только уличным фонарём из распахнутой двери, она разглядела не лицо, а его силуэт — тяжёлый подбородок, нависающий лоб.
— О, проснулась наша принцесса, — прозвучал хриплый, насмешливый голос.
Она попыталась отползти, опираясь на локоть. В тот же миг последовал удар — не в лицо, а в то самое больное плечо, мощный, тупой. Её отшвырнуло к стене, и боль, острая и жгучая, пронзила ключицу, отдалась звоном в зубах. Но паника была сильнее боли. Из её горла вырвался новый крик, уже неконтролируемый, дикий, полный такого чистого отчаяния, что он перехватил дыхание у неё самой.
— Нет! Помогите! На помощь!
— Заткни её, сейчас услышат! — в голосе второго мужчины, стоявшего чуть поодаль, сквозил неподдельный, почти панический испуг. — Быстро!
Над ней снова нависла тень. Она успела увидеть искажённое злобой и какой–то животной досадой лицо, занесённую руку. Удар пришёлся чуть ниже грудной клетки, в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких со свистом, унося с собой и голос, и последние силы. В глазах заплясали чёрные мушки, поплыли круги. Последним, что запечатлело её сознание перед тем, как погрузиться обратно в пустоту, была распахнутая настежь дверь гаража, залитая жёлтым, почти оранжевым светом уличного фонаря, и две новые фигуры, стремительно врывающиеся внутрь, сметая всё на своём пути.
Именно в этот момент Дима и Саша, возвращаясь с дружеских посиделок в том же районе, сворачивали в проход между гаражами, сокращая путь к машине. Короткий, сдавленный крик, больше похожий на стон, заставил Диму замереть на полуслове.
— Ты слышал? — спросил Саша, насторожившись.
Второй крик, уже ясный, режущий, полный такого неподдельного ужаса, от которого кровь стынет в жилах, прозвучал как выстрел в ночной тишине.
— Помогите!
Дима не стал ничего говорить. Он только взглянул на Сашу. В его тёмных, обычно насмешливых глазах не было вопроса — лишь мгновенная, хлёсткая как удар решение. Взгляд стал жёстким, сосредоточенным.
— Бегом! — бросил он одним выдохом, и они рванули на звук, даже не сговариваясь.
Дима влетел в гараж первым, отшвырнув ногой полуоткрытую тяжёлую створку. Картина сложилась в его голове мгновенно, как пазл: на полу, поджавшись в неестественной позе, лежала девушка, а двое мужчин стояли над ней в напряжённых, агрессивных позах. У одного была занесена рука, будто он собирался ударить снова.
Что–то внутри Димы, тихое и рациональное, на что он обычно полагался, в этот момент просто перегорело. Его сменила ярость — чистая, ослепляющая, древняя. Он даже не узнал свой собственный голос, когда заговорил. Он стал низким, металлическим, опасным в своей абсолютной чёткости.
— Руку прочь от неё. Сейчас же.
Он не кричал. Он произносил каждое слово отдельно, вкладывая в них всю готовность к жестокости, которой сам от себя не ожидал. Всё его тело, от сжатых кулаков до твёрдой линии плеч, излучало одно сообщение: «Сделайте шаг, и я вас разнесу».
Саша, всегда более осторожный, побледнел, но инстинктивно схватил с верстака первый попавшийся под руку тяжёлый предмет — ржавый, длинный гаечный ключ. Он не сказал ни слова. Просто встал плечом к плечу с Димой, и его молчание, его широко раскрытые от ужаса и решимости глаза были красноречивее любых угроз.
Нападавшие замерли, оценивая ситуацию. Их уверенность, та самая, с которой они только что хозяйничали здесь, испарилась, сменившись видимой, липкой нервозностью. Они переглянулись.
— Ладно, пацаны, не кипятитесь… — начал тот, что был ближе, поднимая руки в умиротворяющем жесте. Но его перебил второй, уже дергая его за рукав.
— Валим отсюда! Нафиг надо!
Они отступили к чёрному, едва заметному в глубине гаража ходу, и скрылись в темноте, словно их и не было. Только хлопнувшая где–то вдали дверь подтвердила, что это не мираж.
Как только непосредственная опасность миновала, ярость в Диме угасла, сменившись леденящей, тошнотворной тревогой. Он рухнул на колени рядом с девушкой. Она не двигалась.
— Господи… — вырвалось у него шёпотом, полным неподдельного, детского ужаса.
При свете, падающем из двери, он разглядел её. Она была бледна как полотно, почти прозрачна. На её плече, там, куда пришёлся удар, уже расцветал сине–багровый, страшный синяк. Из разбитой нижней губы тонкой струйкой сочилась кровь, запёкшаяся в уголке рта. Но хуже всего была её правая рука. Она лежала под неестественным, пугающим углом, как сломанная ветка.
Дима заставил свои дрожащие пальцы быть твёрдыми. Он осторожно, едва касаясь, приложил их к её шее, под челюсть. Секунда томительного ожидания — и под подушечками пальцев он уловил его. Слабый, частый, едва уловимый стук, похожий на биение крыльев пойманной птицы.
— Дышит, — он выдохнул с облегчением, но голос его всё ещё был сдавленным от напряжения. — Пульс есть, но очень слабый. Саш, вода! И что–нибудь… что–нибудь из аптечки, если есть!
Пока Саша, всё ещё в шоке, лихорадочно рылся в своём рюкзаке, Дима быстро, почти машинально оценивал ситуацию. Его мозг, отбросив эмоции, работал с холодной, выверенной скоростью. Скорая. Мысль пришла первой. Но следом за ней — образы. Испуганные, злые лица тех двоих. Они могли вернуться. Не одни. Или… её могут «достать» даже в больнице, через связи, через подкупленный персонал. Нет. Это слишком рискованно. Слишком открыто.
— Не скорую, — твёрдо сказал он вслух, срывая с себя свой же шарф и пытаясь аккуратно промокнуть им кровь на её лице. — Мы сами.
— Куда?! — Саша уставился на него, не веря своим ушам. В руках он сжимал полупустую бутылку воды. — Дима, ты видишь?! У неё перелом, она без сознания! Мы не врачи! Мы убьём её по дороге!
— И что, оставим её здесь? Или сдадим в больницу, где те уроды могут её найти, добить или вычислить?! — в голосе Димы прорвалось отчаяние и злость на всю эту чудовищную, нелепую ситуацию. — Мы уже вмешались! Мы не можем теперь просто уйти, отмыть руки! Мы… мы должны её спрятать. Выздороветь она должна там, где её никто не найдёт. Где мы сможем её контролировать.
Он посмотрел на её бледное, беззащитное лицо, на ужасный изгиб руки, и его сердце сжалось от щемящей, почти физической жалости и всепоглощающего чувства вины. Они опоздали. Не предотвратили. И теперь эта незнакомка, её жизнь, её боль — всё это стало их прямой, непосильной ответственностью.
— Дача, — сказал Дима, и это звучало уже не как предложение, а как приговор, как единственный возможный выход. — У моих родителей. Тихо, безопасно, ни души вокруг зимой. Аптечка там есть, генератор. Всё.
Саша молчал, борясь со страхом, с здравым смыслом, который кричал, что это безумие. Но он также видел решимость в глазах друга и ту хрупкую жизнь на полу, которая таяла на глазах. Наконец, он кивнул. Коротко, резко, как солдат, принимающий приказ.
Действовали они молча, на автопилоте.
Дима, сжав зубы до хруста, аккуратно подсунул одну руку под её спину, другую — под согнутые колени, стараясь вообще не тревожить повреждённую руку. Саша помогал, поддерживая её голову и плечи. Вместе они донесли её до Диминого внедорожника — старенького, видавшего виды «Нивы», но неплохо подготовленного к бездорожью.
Дима уложил её на заднее сиденье, но затем, подумав, сам устроился сзади и бережно, как хрустальную вазу, положил её голову себе на колени, чтобы смягчить тряску на ухабах. Он снова приложил два пальца к её шее, нащупав тот хрупкий, частый стук жизни. Его рука так и осталась лежать там, на её холодной коже, непрерывно отслеживая пульс, словно он мог силой воли заставить его биться ровнее и увереннее.
Саша завёл мотор. Машина, фыркнув, вырулила из кооператива. В салоне воцарилась тяжёлая, гробовая тишина, нарушаемая лишь натужным рокотом двигателя и прерывистым, хрипловатым дыханием девушки.
Дима не отрывал от неё взгляда. В его глазах, при тусклом свете приборной панели, отражалась целая буря: остатки ярости, всепоглощающая тревога, беспомощность и то самое жгучее сожаление — о том, что они не оказались рядом на пять, на одну минуту раньше. Его свободная рука нашла её здоровую, холодную ладонь и сжала её, пытаясь передать своё тепло, свою упрямую волю к жизни. Он ничего не мог сделать, кроме как быть здесь. Чувствовать под пальцами этот тонкий ручеёк жизни и надеяться, что их безумный, отчаянный план сработает. Они везли незнакомку в неизвестность, и весь её мир теперь балансировал на острие их решений, страхов и этой тёмной, ведущей в ночь дороги.
