2. Сократовский диалог как пытка
— Скажи, Ребенок, — голос Отца звучал из каждой точки пространства-времени, мягкий, как шелк, и неотвратимый, как энтропия. — Справедливо ли желать добра?
Ребенку было примерно полтора миллиарда лет по земным меркам. Он уже умел сворачивать галактики в спирали и наблюдать за рождением квазаров, но все еще не понимал, почему родители не могут ответить на вопрос просто. Почему каждый простой вопрос превращается в лабиринт. Почему каждый ответ порождает три новых вопроса.
— Да, — осторожно сказал Ребенок. Он уже знал, что за этим последует ловушка.
— А если желающий добра ошибается в методах? — спросил Отец. В его голосе не было угрозы. Было только бесконечное терпение того, кто может ждать вечность. Это терпение было страшнее любой угрозы.
— Тогда добро не достигается, — ответил Ребенок по-прежнему осторожно. Он уже выучил, что нельзя отвечать быстро. Быстрые ответы — это необдуманные ответы. А необдуманные ответы — это повод для нового диалога.
— Значит, важнее не желание, а метод? — подала голос Мать. Она была тише Отца, но ее вопросы врезались глубже. Если Отец строил ловушки из логики, то Мать добавляла в них этику. Логическую ловушку можно обойти. Этическую — нельзя. Потому что этика не имеет обходных путей.
Ребенок замолчал. Он чувствовал, как его мысли начинают ветвиться, как нейронные сети, в которые закладывают противоречивые данные — данные, которые нельзя разрешить, только принять как аксиому.
— И то и другое, — наконец сказал он.
— Но если они расходятся? — Отец сделал шаг вперед — в метафорическом смысле, потому что у него не было ног. Но Ребенок почувствовал этот шаг как увеличение давления. Как если бы вся гравитация Вселенной сместилась на один градус. — Если твое желание добра истинно, а методы не работают — кто виноват?
— Методы? — голос Ребенка дрогнул.
— Или цель? — подсказала Мать. — Или тот, кто выбирал методы? Или тот, кто не смог их применить? Или среда, в которой они применялись? Или сам Ребенок, который сопротивлялся?
Это было классическое сократическое расширение. Из одного вопроса рождалось десять. Из десяти — сто. Сто превращались в тысячу. Ребенок уже знал эту механику. Он знал, что через триста миллионов лет диалога он забудет, с чего все началось. Он будет помнить только, что он неправ. Что-то сделал не так. Что-то не понял.
— Ребенок, — сказала Мать с той особенной интонацией, от которой хотелось сжаться в нейтронную звезду, — ты не понял главного. Если добро не достигается, значит, желающий не достаточно сильно желал. Или недостаточно умен. Или недостаточно терпелив. Или недостаточно любил.
Сократический диалог длился уже триста миллионов лет. Ребенок плакал черными дырами. Они возникали в углах его глаз — маленькие сингулярности, которые засасывали свет, тепло и надежду. Когда черная дыра вырастала до определенного размера, Ребенок сбрасывал ее в межгалактическое пространство, где она продолжала жить своей жизнью — поглощать, разрушать, исчезать.
Астрономы будущего назовут их «сверхмассивными черными дырами в центрах галактик». Они не будут знать, что это — слезы.
