Читать бесплатно онлайн книгу  Творя реальность

автор Максим Власов

Оглавление

Глава 1. Пустота

Курсор мигает.

Мигает, как пульс чего-то, что ещё не родилось. Или уже умерло. Белый экран, пустой документ, и эта чёрная вертикальная чёрточка — появляется, исчезает, появляется, исчезает — словно сердце текста, которого пока нет. Словно мир спрашивает: ну что, ты ещё здесь? Ты ещё жив? Ты ещё пытаешься?

Я ещё пытаюсь.

Ночь. Не знаю, который час. Не знаю, какой день. Было время, когда это имело значение — часы, дни, расписания. Будильник в семь, кофе в семь пятнадцать, дорога на работу, дорога с работы, ужин, сон, повтор. Была жизнь, которая измерялась единицами времени, и мне казалось, что если я точно знаю, который час, — значит, я контролирую свою жизнь. Какая смешная была иллюзия. Какая трогательная, детская, нелепая вера в то, что цифры на экране телефона как-то связаны с тем, что происходит у тебя внутри.

Сейчас внутри — пустота. И она не тихая. Пустота никогда не бывает тихой — это один из самых больших обманов, которыми мы себя кормим. Мы говорим «пустота» и представляем себе белое пространство, безмолвие, покой. Ничего подобного. Пустота — это вой. Это когда внутри тебя огромный зал с бетонными стенами, и каждая мысль отскакивает от них и возвращается к тебе усиленная стократно. Это эхо самого себя. Это когда тебе не о чем думать — и именно поэтому ты думаешь обо всём сразу, и каждая мысль кричит, требует внимания, тянет за рукав, а ты стоишь посередине и не можешь выбрать ни одну, потому что все они одинаково бессмысленны.

Комната. Моя комната. Моя крепость. Моя тюрьма. На столе — три чашки с остатками кофе. Одна — сегодняшняя, с тёмной жижей на дне, которая уже покрылась плёнкой. Вторая — вчерашняя, с присохшим коричневым кольцом. Третья — я даже не помню, когда я её наливал. Может быть, позавчера. Может быть, в прошлой жизни. Она стоит как маленький памятник тому, что время всё-таки проходит, даже когда кажется, что оно остановилось.

Книги. Горы книг. Они повсюду — на столе, на полу, на подоконнике, на стуле, который давно перестал быть стулом и стал просто ещё одной горизонтальной поверхностью для складирования. Я читал их. Я пожирал их. Я искал в них что-то — формулу, рецепт, заклинание. Волшебное слово, которое объяснит мне, почему мне так плохо и как сделать, чтобы стало хорошо. Философия, психология, эзотерика, нейронаука, поэзия, религия. Каждая книга давала маленький кусочек ответа, как если бы кто-то разбил зеркало на тысячу осколков и спрятал их в разных местах. Я собирал осколки, но картинка не складывалась. Или складывалась, но я не мог её увидеть. Или видел, но не мог вынести того, что она показывала.

Закладки. Жёлтые, зелёные, розовые — торчат из книг, как маленькие флажки на карте неизвестной территории. Я помечал важные места. Подчёркивал строки. Писал на полях. «Да!» — восклицательный знак. «Нет, не так» — перечёркнутое. «Подумать» — с вопросительным знаком. Все эти пометки были моим способом вести диалог с теми, кто умнее меня. С теми, кто уже прошёл через это. С теми, кто нашёл слова для того, для чего я слов найти не могу.

Пепельница. Полная. Переполненная. Окурки торчат из неё, как кресты на маленьком кладбище. Каждый — это пауза в мышлении. Момент, когда мозг перегревался, и я вставал, брал сигарету, подходил к окну, смотрел в темноту и вдыхал дым, как будто он мог заполнить ту дыру, которая зияла внутри. Дым, конечно, ничего не заполнял. Он просто давал мне иллюзию действия. Я что-то делал: подносил к губам, затягивался, выдыхал. Ритуал. Маленькая церемония ничего. Но даже ритуал ничего — это больше, чем ничто ничего.

Я не помню, когда в последний раз ел нормальную еду. Нормальную — это ту, которую готовят, которая горячая, которая пахнет домом. У меня на кухне есть хлеб. Кажется, есть. Если он не заплесневел. И банка чего-то консервированного. Есть можно, но есть — это признать, что ты живёшь. Что тебе нужно топливо. Что тело требует обслуживания. А я не хочу обслуживать тело. Я хочу, чтобы тело оставило меня в покое и дало мне думать. Дало мне писать. Дало мне найти то, что я ищу, — даже если я сам не знаю, что это.

С улицы проникает сирена.

Она начинается далеко — тонкий, пронзительный звук, который нарастает, приближается, заполняет комнату, бьёт по ушам — и уходит, затихает, растворяется в ночи. Скорая помощь. Или полиция. Кто-то где-то прямо сейчас переживает худший момент своей жизни. У кого-то инфаркт. Или авария. Или нож. Или просто приступ паники, такой, от которого кажется, что умираешь, хотя все показатели в норме, и врач потом скажет: «Это просто стресс. Попейте валерьянку.» Просто стресс. Просто ваша душа рвётся на части. Просто ваш мозг решил, что жить больше незачем, и послал телу сигнал эвакуации. Ничего страшного. Валерьянка.

Сирена причиняет мне боль. Физическую, настоящую, как будто между мной и миром нет кожи. Как будто кто-то содрал с меня защитный слой — тот, который у нормальных людей позволяет слышать сирену и не вздрагивать, видеть новости и не плакать, проходить мимо чужого горя и не чувствовать его собственным телом. У меня этого слоя нет. Может быть, он был когда-то. Может быть, он износился. Или я сам его содрал — в попытке чувствовать хоть что-то, когда внутри стало слишком тихо и слишком пусто.

Потом — смех. Откуда-то снизу, с улицы. Молодой, звонкий, бессмысленный смех. Кто-то смеётся. Просто так. Посреди ночи. И этот смех — тоже боль. Не потому что я завидую. Нет, зависть — это слишком определённое чувство, оно требует объекта, желания, сравнения. Это не зависть. Это что-то более глубокое. Это ощущение, что смеющийся человек и я существуем в разных измерениях. Что между нами — не расстояние, а пропасть. Что он — там, где жизнь ещё имеет вкус, где ночь — это время для радости, а не для агонии. А я — здесь. Где ночь — это единственное время, когда можно быть собой. Потому что днём нужно притворяться.

Гул проезжающей машины. Он проходит через стены, через окно, через меня — и оставляет после себя вибрацию, которая затихает медленно, как волна на поверхности чёрной воды. И я думаю: каждый звук — это напоминание о том, что мир продолжается. Что он не остановился, чтобы подождать меня. Что поезд ушёл, а я стою на перроне и смотрю ему вслед, и даже не помню, куда он шёл.

Я сижу перед экраном и понимаю одну вещь с абсолютной, ледяной ясностью: если я выйду туда — за дверь, в тот мир, который гудит, и смеётся, и воет сиренами, — меня не станет.

Не в том смысле, что я умру. Смерть — это определённость. Это точка. Это — всё, но по крайней мере это — всё. Нет. Случится кое-что хуже. Я растворюсь. Размоюсь. Стану тем, чем был раньше, — функцией. Элементом системы, которую я не строил и не выбирал. Биологическим механизмом, который ест, спит, работает и умирает.

Я знаю, как это происходит. Я видел это. Я был этим.

Ты встаёшь утром — не потому что хочешь, а потому что будильник. Ты ешь завтрак — не потому что голоден, а потому что «нужно». Ты идёшь на работу — не потому что она имеет смысл, а потому что за неё платят. Ты общаешься с людьми — не потому что тебе есть что сказать, а потому что молчание вызывает вопросы. Ты улыбаешься — не потому что радостно, а потому что так проще. И так день за днём, неделя за неделей, год за годом, и в какой-то момент ты понимаешь, что не можешь вспомнить ни одного дня, который отличался бы от остальных. Не можешь вспомнить ни одного момента, когда ты был — не существовал, а был. По-настоящему. Всем собой. Когда каждая клетка твоего тела знала: вот оно. Вот я. Вот жизнь.

Это не жизнь. Это — черновик жизни. Бесконечный, вялый, неотредактированный черновик, который никто никогда не перепишет набело, потому что никто даже не замечает, что это черновик.

И я подумал: нет. Не хочу. Не буду. Не могу. Лучше эта комната. Лучше этот хлам, эти чашки, эта пепельница, этот мигающий курсор. Лучше боль, чем анестезия. Лучше пустота, чем наполненность мусором.

Пальцы лежат на клавишах.

Между мыслью и словом — стена. Я чувствую её почти физически. Как будто мысли — по одну сторону, а клавиатура — по другую, и между ними — что-то плотное, непрозрачное, непроницаемое. Как стекло. Я вижу слова, которые хочу написать, — вижу их силуэты, их тени, — но не могу до них дотянуться.

Это не писательский блок. Писательский блок — это когда нечего сказать. У меня — наоборот. Сказать нужно так много, что всё слипается в один ком, в одну неразличимую массу, и я не знаю, за какую нить потянуть. Или знаю, но боюсь: потянешь за одну — и весь клубок размотается, и я увижу то, что внутри. А внутри — я подозреваю, я знаю, я чувствую всей кожей — внутри есть что-то, к чему я ещё не готов. Что-то, что я спрятал от себя так глубоко, что уже не помню, что именно. Помню только, что спрятал. Помню усилие — напряжённое, осознанное усилие забывания. Как заталкиваешь вещь в переполненный шкаф и наваливаешься на дверцу всем телом, чтобы она не открылась.

Я бьюсь о стену. Пальцы лежат на клавишах — и ничего. Ни одного слова. Курсор мигает. Издевается. «Ну что, — говорит он, — ты же хотел писать? Ты же думал, что у тебя есть что-то важное? Что ты — особенный? Что через тебя говорит вселенная? Вот тебе клавиатура. Вот тебе пустая страница. Давай. Я жду.»

Паника. Она начинается не в голове — в животе. Скручивается там, как мокрая тряпка, которую выжимают. Потом поднимается выше — в грудь, в горло. Дыхание становится мелким, частым. Руки холодеют. Во рту — металлический привкус, как будто я прикусил язык, хотя не прикусил. Это адреналин. Это тело думает, что на меня бежит что-то большое и зубастое. Но на меня не бежит ничего. На меня — ничего. Буквально ничего. И это ничего — страшнее любого хищника.

Если я не напишу сейчас — значит, я проиграл. Значит, реальность победила. Значит, я — такой же, как все: функция, механизм, черновик. Значит, всё это — пустота, бессонные ночи, книги с закладками, внутренний крик — было просто капризом, блажью, симптомом. Расстройством, которое лечится таблетками и режимом дня. «Ложитесь спать вовремя, гуляйте на свежем воздухе, ограничьте кофеин.» Спасибо, доктор. Вы очень помогли. Вы только забыли одну маленькую деталь: я не болен. Я — в сознании. Может быть, впервые в жизни. И это сознание причиняет боль, потому что мир, который оно видит, — невыносим.

Я думаю о том, как люди спасаются.

Нет, не «спасаются» — это слишком благородное слово. Как люди прячутся. Как они находят щели в реальности и заползают туда, сворачиваются калачиком и делают вид, что всё нормально.

Одни пьют. Я знаю это близко. Не по себе — по тем, кого наблюдал. Алкоголь — самый древний из анестетиков. Первый глоток — и мир становится чуть мягче. Второй — и углы сглаживаются. Третий — и ты уже можешь терпеть. К четвёртому ты даже начинаешь улыбаться. Не потому что стало хорошо, а потому что стало всё равно. И в этом «всё равно» есть странный покой. Покой человека, который перестал бороться. Который отпустил руль и позволил машине ехать, куда ей вздумается. Это не свобода — это капитуляция. Но она так похожа на свободу, что разницу замечаешь, только когда утром просыпаешься с головной болью и тем же самым вопросом, от которого убегал вчера. Он никуда не делся. Он ждал. Терпеливо, как кредитор у двери.

И знаете, что самое страшное? Не похмелье. Не разрушенная печень. Не потерянные годы. Самое страшное — это тот момент, когда алкоголь перестаёт помогать. Когда ты пьёшь, а мир не размывается. Когда анестезия больше не действует, и ты сидишь пьяный, но в полном сознании, и тебе так же плохо, как было до первого глотка. Вот тогда наступает настоящий ад. Потому что последнее убежище закрылось.

Другие уходят в чужие жизни. Сериалы. Кино. Книги [да, и книги тоже — я знаю, потому что я оттуда]. Это более «приличный» способ, социально одобренный. Никто не скажет тебе: «У тебя проблема» — если ты каждый вечер проводишь четыре часа перед экраном, проживая чужие драмы, чужие романы, чужие приключения. Это называется «отдых». Это называется «культурный досуг». Но если посмотреть честно — без самообмана, без защитных механизмов — это то же самое бегство. Ты подключаешься к чужой нервной системе, потому что своя причиняет слишком много боли. Ты проживаешь чужие эмоции, потому что свои слишком страшные. Ты переживаешь за персонажей на экране, потому что переживать за себя — невыносимо.

И вот ты сидишь на диване, и герой фильма целует героиню, и ты чувствуешь тепло — на секунду, на мгновение — и тебе кажется, что это тепло — твоё. Что это ты кого-то целуешь. Что это тебя кто-то любит. Экран гаснет, титры ползут вверх, и тепло уходит, как вода сквозь пальцы, и ты снова один в комнате, и чашка чая остыла, и на улице дождь, и ничего не изменилось. Ничего. Абсолютно ничего.

Третьи уходят в религию. И я не смеюсь над ними — нет. Потому что в религии есть то, чего нет больше нигде: объяснение. Причина. Замысел. Твоя боль — не случайна. Она — часть плана. Божьего плана. Она послана тебе — для чего-то. Для очищения, для урока, для испытания. И если ты выдержишь — тебя ждёт награда. Не здесь, так там. Не сейчас, так потом.

Как это утешает. Как это красиво. Как это… удобно.

Я не могу так. Не потому что не верю в Бога. Я не знаю, верю ли я в Бога. Я не знаю, что означает слово «Бог». Но я знаю одно: если я приму готовое объяснение — любое готовое объяснение — я перестану искать своё. А моё — оно где-то здесь. В этой комнате. В этом мигающем курсоре. В этих словах, которые не хотят вылезать из-под стены.

Четвёртые уходят в виртуальные миры. Игры. Не детские, нет — взрослые, сложные, бесконечные. Миры, где ты — герой. Где у тебя есть меч, или звездолёт, или магия. Где твои действия имеют последствия — видимые, немедленные, справедливые последствия. Убил дракона — получил золото. Спас деревню — получил благодарность. Ошибся — умер. Переродился. Попробовал снова. Где за ошибки не наказывают по-настоящему. Где всегда можно загрузить сохранение и начать заново. Если бы в жизни была кнопка «загрузить сохранение»… Но её нет. И это, может быть, самая жестокая вещь в устройстве реальности.

Я понимаю этих людей. Я понимаю их так глубоко, что мне больно за них. Потому что они нашли мир, в котором всё имеет смысл. Каждое действие — результат. Каждое усилие — награда. Каждая проблема — решение. И они возвращаются в этот виртуальный мир снова и снова, не потому что бездельники, не потому что инфантильны, — а потому что реальный мир не даёт им того, что даёт виртуальный: ощущение, что они важны. Что их усилия имеют значение. Что система — справедлива.

Пятые уходят в работу. О, это самый респектабельный побег из всех. Общество не только не осуждает его — оно награждает. Трудоголик — это герой нашего времени. Человек, который работает шестнадцать часов в сутки, вызывает восхищение, а не жалость. Его ставят в пример. Он — успешный. Он — эффективный. Он — молодец.

А он просто боится остановиться.

Потому что если остановиться — если перестать отвечать на письма, закрыть таблицы, выключить телефон — то появится щель. Маленькая, тонкая щель в плотном расписании. И через эту щель просочится вопрос. Тот самый. Который невозможно внести в план. Который не имеет дедлайна. Который нельзя делегировать. «Зачем?»

Зачем я это делаю? Зачем я живу? Зачем всё это — суета, гонка, достижения? Ради чего? Ради денег? Деньги — это бумага. Или даже не бумага — цифры на экране. И что ты собираешься на них купить? Или ради статуса? Статус — это мнение людей, которых ты не уважаешь, о вещах, которые не имеют значения. Ради будущего? Какого будущего? Того, которое может оборваться в любую секунду — сиреной скорой помощи? Возня ради возни, вот что это такое.

И человек, чтобы не слышать этот тяжелый для него вопрос, невыносимый вопрос, открывает ноутбук. Проверяет почту. Находит задачу. Бросается в неё, как в спасательный круг. И щель закрывается. И вопрос замолкает. До следующего раза.

Я — другой. Мой побег — другой.

Я бегу в текст. В слово. В книгу, которую ещё не написал.

Это, может быть, самый бессмысленный побег из всех. Потому что алкоголик хотя бы пьянеет. Геймер хотя бы побеждает дракона. Трудоголик хотя бы зарабатывает деньги. А я? Я сижу перед пустым экраном и не могу выдавить из себя ни строчки. Мой побег даже не работает. Дверь, в которую я бегу, — заперта.

И всё-таки я сижу здесь. Не за столом в кафе. Не на диване перед экраном. Не в баре. Здесь, перед этим проклятым мигающим курсором, который мигает, мигает, мигает — как метроном, как капля воды, как секундная стрелка на часах в пустом кабинете врача, пока ты ждёшь диагноз. Потому что где-то — не в голове, не в сердце, а в каком-то месте, которое я не могу назвать, — я знаю: если мне суждено найти выход, то он — здесь. В словах. Между словами. В пространстве между мыслью и знаком на экране.

Не спрашивайте, откуда это знание. Оно не рациональное. Оно — как инстинкт. Как знание тела, что нужно дышать. Как знание корня, что нужно расти вниз, в темноту, чтобы дерево могло расти вверх, к свету. Это знание не из книг, не из чужого опыта, не из логики. Оно — моё. Единственное, что по-настоящему моё.

Вспышка.

Откуда-то из глубины — не памяти, а чего-то более древнего — всплывает фраза. Я читал её. Или слышал. Или она приснилась мне — есть такие фразы, которые приходят во сне и остаются после пробуждения, как отпечаток ладони на запотевшем стекле.

«Истину не ищут — её создают.»

Когда я впервые это прочитал [или услышал, или увидел во сне — я уже не уверен], мне показалось это красивым, но пустым. Как поэтическая открытка. Как цитата для соцсетей. Что-то, что можно поставить в рамочку и повесить на стену, чтобы гости думали, что ты глубокий. «Истину не ищут — её создают.» Ну да. Конечно. Очень мило. А теперь позвольте, мне нужно на работу, платить ипотеку и делать вид, что моя жизнь имеет смысл.

Но сейчас — здесь, в темноте, перед мерцающим экраном, в комнате, которая пахнет остывшим кофе и сигаретным дымом, — эти слова звучат иначе. Они звучат не как украшение. Они звучат как инструкция. Как последовательность действий. Как надпись на аварийном выходе, которую ты не замечал, пока в здании не начался пожар.

Истину не ищут.

Потому что искать — значит предполагать, что она где-то есть. Готовая. Спрятанная. Как пасхальное яйцо, которое взрослые прячут, а дети ищут. Ты ищешь, ищешь, переворачиваешь подушки, заглядываешь под кровать, копаешь, роешь — и либо находишь, либо нет. И если не находишь — виноват ты: плохо искал. Или мир: хорошо спрятал.

Но что, если никто ничего не прятал? Что, если нет готовой истины, лежащей где-то в ожидании, когда её обнаружат? Что, если истина — это не объект, а процесс? Не существительное, а глагол?

Её создают.

Не выдумывают — создают. Это разные вещи. Выдумать — значит отвернуться от реальности и нарисовать что-то взамен. Создать — значит взять сырьё реальности — боль, радость, сомнение, страх, красоту, уродство, — и переплавить его во что-то, что имеет форму. Что имеет значение. Что можно передать другому.

Я сижу перед экраном и думаю: может быть, в этом и дело. Может быть, я не должен искать слова. Может быть, я должен их создавать. Не доставать из головы, как из кармана, — а рождать. Как рождается звук, когда палец касается струны. Палец не содержит в себе музыку. Струна не содержит в себе музыку. Но когда они встречаются — звук есть. Он создан. Из ничего. Из встречи.

Может быть, текст — это встреча. Моих пальцев и клавиш. Моего сознания и пустой страницы. Моей боли и тишины. И если я перестану думать о том, что хочу сказать, и просто позволю встрече произойти…

Я закрываю глаза.

Это физическое усилие — не закрыть глаза [это просто], а отпустить контроль. Перестать командовать. Перестать быть режиссёром, редактором, цензором, критиком. Просто — быть. Пальцы на клавишах. Темнота за веками. Дыхание.

Я начинаю печатать.

Вслепую. Без плана. Без мысли. Пальцы двигаются — не потому что я ими управляю, а потому что они сами хотят. Как ноги хотят танцевать, когда слышат музыку. Какая музыка? Я не знаю. Может быть, стук собственного сердца. Может быть, далёкий гул города за окном. Может быть, тишина — та тишина, которая не пустая, а полная, переполненная чем-то, что ждёт, когда его выпустят.

Я не открываю глаз. Не исправляю ошибок. Не думаю о смысле. Не думаю о грамматике. Не думаю о том, кто это прочитает и что подумает. Я просто — стучу по клавишам. Как дождь стучит по крыше. Без намерения. Без цели. Без страха.

Первое слово. Я не знаю, какое. Не вижу его. Чувствую, как палец опускается на клавишу, как маленький удар передаётся через пластик, через стол, через руку — обратно в тело. Тук. Буква. Кто-то родился.

Второе слово. Тук-тук-тук-тук. Длиннее. Может быть, «темнота». Может быть, «навсегда». Может быть, просто набор букв, который ничего не означает. Неважно. Тук-тук-тук.

Абзац. Строка за строкой. Пальцы летят — не быстро, но уверенно, как будто знают дорогу, хотя карты нет. Я слышу ритм — не музыкальный, а что-то более древнее. Ритм, который был до музыки. Ритм сердца. Ритм волн. Ритм шагов по пустой ночной улице. Тук. Тук. Тук. Тук-тук-тук. Пауза. Тук.

Я не знаю, сколько это длится. Минуту. Десять. Час. Время — помните, я говорил, что оно перестало иметь значение? — время расплывается, как акварель, на которую капнули водой. Есть только стук клавиш и темнота за веками, и странное ощущение — нет, не покоя; покой — это слишком спокойно. Это — движение. Как будто я куда-то плыву. Или лечу. Или падаю — но не вниз, а внутрь. Внутрь себя. Через слои — защитные, привычные, затвердевшие от многолетнего использования, — и глубже, туда, где мягко и страшно, туда, где хранится то, что я прятал.

Я не добираюсь до того, что спрятано. Не сегодня. Сегодня — только касание. Как рука, опущенная в тёмную воду: ты чувствуешь, что вода тёплая, что на дне что-то есть, но пока не тянешь это на поверхность. Пока — просто знаешь, что оно там. И это знание — и есть первый шаг.

Я открываю глаза.

На экране — текст. Бессвязный. Хаотичный. Полный опечаток, пропущенных букв, слов, сросшихся друг с другом, как сиамские близнецы. Я смотрю на него и вижу то, что должен увидеть: мусор. Чушь. Бред. Набор символов, лишённый смысла. Это объективно. Любой, кто заглянет мне через плечо, скажет: «Что это?» — и будет прав.

Но.

Мне легче дышать.

Не намного. Не кардинально. Но — легче. Как будто лёгкие, которые были сжаты всю ночь, чуть-чуть — на миллиметр — раскрылись. Как будто тот ком в горле, который не давал глотать, чуть-чуть — на волосок — уменьшился. Что-то вышло. Не наружу, нет — слова на экране всё ещё бессмыслица. Но что-то сдвинулось. Как камень, который лежал на крышке колодца, и ты столкнул его на сантиметр, и в щель потянуло прохладой, и ты понял: там, под камнем, — не пусто. Там — вода.

Я смотрю на экран. На этот хаос из букв. И мне хочется — впервые за эту ночь, впервые за много ночей — мне хочется продолжить. Не потому что я знаю, куда это ведёт. А потому что это ведёт куда-то. Любое «куда-то» лучше «никуда».

Знаете, что странно? Люди думают, что бегство от реальности — это слабость.

Они так говорят. «Ты убегаешь от проблем.» «Ты прячешь голову в песок.» «Ты не можешь посмотреть правде в глаза.» И они говорят это с такой уверенностью, с таким моральным превосходством, как будто сами — все до единого — каждый день смотрят правде в глаза, не моргая. Как будто их жизнь — это один непрерывный акт мужественного противостояния реальности.

Ложь.

Они тоже бегут. Все бегут. Просто их бегство — социально одобренное, и поэтому оно не считается бегством. Их бегство — это «нормальная жизнь». Работа, карьера, семья, ипотека, отпуск два раза в год, пенсия, смерть. Это — не бегство? Это — смелый взгляд в глаза реальности? Правда?

А что, если реальность, от которой я бегу, — и есть та ложь, от которой нужно спастись?

Я произношу это вслух. Тихо. Себе. И слова повисают в воздухе, как дым от сигареты, — медленно расползаясь, заполняя пространство.

Что, если то, что все считают реальностью, — работа, которую ненавидишь; отношения, в которых умираешь; жизнь по чужим правилам, по чужому расписанию, по чужим ожиданиям, — что, если это и есть настоящая иллюзия? Настоящий обман? Настоящее бегство — только не от боли, а от себя?

И тогда мой побег — в текст, в слово, в эту тёмную комнату, в этот мигающий курсор — это не бегство. Это — возвращение. К себе. К тому, кто я есть на самом деле, под всеми слоями чужих ожиданий, чужих сценариев, чужих «ты должен».

Или — нет. Или — это самообман. Может быть, я просто оправдываю свою неспособность жить. Может быть, я слишком слабый для реальности и придумываю красивые формулировки, чтобы прикрыть свою слабость.

Вот так это работает. Мысль, и тут же — контрмысль. Надежда, и тут же — сомнение. Свет, и тут же — тень. Как маятник, который качается от одного полюса к другому и никогда не останавливается посередине. Потому что середины нет. Потому что всё, что мы знаем, — это крайности, и покой между ними — лишь мгновение невесомости, когда маятник на долю секунды замирает на верхней точке, прежде чем рухнуть обратно.

Но я выбираю. Слышите? Я выбираю.

Я выбираю верить, что моё бегство — это не бегство. Что это — строительство. Что каждое слово, которое я выдавливаю из себя в эту ночь, — это кирпич. Что из этих кирпичей — корявых, неровных, побитых — можно сложить стену. Не ту стену, о которую я бился всю ночь. Другую. Стену дома. Моего дома. Дома, в котором можно дышать.

Настоящее бегство — это не прятаться. Настоящее бегство — это строить мир, в котором можно жить.

Я думаю о людях.

Не о тех, абстрактных людях, о которых размышляешь в три часа ночи перед экраном. А о конкретных. О тех, которых я знал. О тех, которые — я знаю это — прямо сейчас, в эту минуту, переживают то же, что и я. Сидят в своих комнатах. Смотрят в свои потолки. Бьются о свои стены.

Вот парень двадцати лет. Он не понимает, зачем учится. Не понимает, зачем встаёт по утрам. У него всё есть — молодость, здоровье, возможности — и ничего нет, потому что всё это «всё» пахнет картоном. Ненастоящее. Декорация. Он сидит в своей общаге и листает ленту, и каждая чужая фотография — удар: все живут, только он — нет. Все счастливы, только он — нет. Все знают, зачем, только он — нет. И он не может сказать об этом никому, потому что скажут: «Да ладно, какие проблемы? Тебе двадцать лет, вся жизнь впереди!» Вся жизнь впереди. Как приговор.

Вот женщина сорока трёх лет. Дети выросли. Муж — рядом, но далеко. Так далеко, что можно лежать с ним в одной постели и чувствовать себя на разных планетах. Она просыпается в пять утра — не от будильника, а от тревоги. Лежит и думает: это всё? Вот это — вся моя жизнь? Школьные собрания, стирка, ужин, вежливый секс по субботам, отпуск в Турции? И потом — пенсия, болезни, внуки, смерть? Она не может вдохнуть полной грудью. Буквально — грудная клетка не раскрывается. Врач говорит: «Остеохондроз.» Но она знает, что это не остеохондроз. Это — жизнь, которая давит.

Вот мужчина пятидесяти пяти. Он добился всего. У него бизнес. Машина. Квартира. Дача. Он — пример успеха. Он — тот, на кого равняются. И он сидит в своём кабинете, закрыв дверь, и руки трясутся, и он не может понять, почему. У него нет причин для несчастья. И именно это — самое невыносимое: нет причин, а несчастье — есть. Значит, он неблагодарный. Значит, он слабый. Значит, с ним что-то не так. И он наливает виски из ящика стола — тайком, чтобы секретарша не видела — и делает глоток, и мир становится чуть мягче, на пятнадцать минут, и эти пятнадцать минут — единственное честное время в его дне.

Вот девочка шестнадцати лет. У неё всё хорошо. Так говорят. Так она сама говорит. Всё хорошо. Но ночью она лежит в темноте и царапает ногтем кожу на запястье — не сильно, не до крови, просто царапает — потому что маленькая боль снаружи заглушает огромную боль внутри. Она не знает, как назвать то, что чувствует. У неё нет слов. Никто не дал ей слов. Её научили алгебре, химии, английскому, но никто не научил её говорить: «Мне плохо. Мне очень плохо. И я не знаю почему.»

Я думаю обо всех этих людях — и о миллионах других, таких же, — и мне хочется протянуть руку через экран и сказать: я знаю. Я тоже. Я здесь. Я не могу тебя спасти, потому что я сам тону. Но мы можем тонуть вместе, и может быть — может быть — из этого совместного утопания родится что-то. Может быть, двое тонущих могут стать друг для друга брёвнами. Может быть, это и есть смысл того, что мы все оказались в одной воде.

Три часа ночи. Или четыре. Или пять. Неважно.

Я устал. Не той усталостью, которая приходит от физической работы — приятной, честной, после которой засыпаешь мгновенно. Другой. Усталостью мозга, который слишком долго крутил одну и ту же мысль, как белка в колесе. Усталостью глаз, которые слишком долго смотрели в яркий экран в тёмной комнате. Усталостью души — если у души есть мышцы, то мои — порваны.

Я откидываюсь на спинку стула. Стул скрипит — старый, офисный, с протёртой обивкой. Я закидываю голову назад и смотрю в потолок. Трещина. Длинная, тонкая трещина идёт от угла к центру. Я смотрю на неё и думаю: она похожа на реку, если смотреть с самолёта. Или на молнию, застывшую в штукатурке. Или на линию жизни на чьей-то ладони — длинную, но неровную, с ответвлениями, с развилками, с тупиками.

Сигарету. Нет, последнюю выкурил час назад. Пустая пачка лежит на столе, смятая, как чья-то жизнь после неудачного решения. Я машинально беру её, заглядываю внутрь — пусто, конечно, — и кладу обратно. Ритуал надежды. Проверяешь пустую пачку в надежде, что там волшебным образом появилась сигарета. Как проверяешь пустой холодильник каждые полчаса в надежде, что еда материализовалась сама собой. Как проверяешь телефон в надежде на сообщение от человека, который давно перестал писать.

Мы все живём в надежде на маленькие чудеса, которых не бывает. И когда они не случаются, мы не разочаровываемся — мы просто проверяем снова. Через полчаса. Через час. Завтра. Всю жизнь.

Монитор. Экран. Текст — мой ночной текст, этот хаос из букв и слов. Я смотрю на него, и глаза не фокусируются — буквы расплываются, сливаются в серые пятна, как дождь за окном, если снять очки. [У меня нет очков. Но если бы были — именно так.] Я устал настолько, что мне больше не больно. Это — благодать усталости. Когда ты настолько вымотан, что даже страдание требует слишком много энергии, и организм просто отключает его. Как предохранитель, который вышибает, когда нагрузка слишком высока.

Глаза закрываются. Не потому что я решаю заснуть. Они просто закрываются — сами, без моего разрешения. Тело берёт управление на себя. Оно мудрее меня. Оно знает, что ещё один час — и я сломаюсь. И оно делает то, что я не могу сделать сам: выключает свет.

Я засыпаю. Прямо здесь. За столом. Головой на руках, руками на клавиатуре. Наверное, я нажимаю какие-то клавиши лицом — и на экране появляется ещё одна строка бессмыслицы. Или не появляется. Мне всё равно. Мне впервые за эту ночь — всё равно. И в этом «всё равно» — не пустота, а покой. Не тот светлый, осознанный покой, который приходит от мудрости. А тёмный, животный покой, который приходит от истощения. Но и он — покой. И я беру, что дают.

Сон.

Или не сон. Что-то между. Пограничное состояние, когда ты уже не бодрствуешь, но ещё не спишь. Когда мысли перестают быть мыслями и становятся образами. Когда логика отключается, и подсознание — тот тёмный, огромный океан под тонкой коркой «я» — выходит на поверхность.

Мне снится [или мерещится, или я вижу с закрытыми глазами] комната. Не моя — другая. Похожая, но другая. Те же стены, но другого цвета. Тот же стол, но другого размера. И за столом сидит кто-то. Я не вижу лица. Я вижу спину, руки на клавиатуре, свет монитора. Этот кто-то пишет. Быстро, уверенно, не останавливаясь. Как будто знает, что хочет сказать. Как будто стены для него не существует.

Я хочу подойти. Заглянуть через плечо. Прочитать, что он пишет. Но я не могу двигаться. Я стою — или вишу, или парю — и смотрю на эту спину, на эти руки, и чувствую что-то странное. Не зависть. Не любопытство. Узнавание. Как будто я знаю этого человека. Как будто я — этот человек. Как будто он пишет то, что я хочу написать, но не могу.

И тогда он оборачивается.

Я не вижу лица. Не потому что оно размыто или скрыто. Просто — нет лица. Есть свет. Мягкий, тёплый, нестерпимый. Как будто вместо лица — окно, за которым — что-то. Что-то, на что нельзя смотреть прямо, но от чего невозможно отвернуться.

И я просыпаюсь.

Утро. Или то, что притворяется утром.

Свет пробивается через шторы — бледный, неуверенный, как будто сам не знает, стоит ли входить в эту комнату. Я лежу лицом на клавиатуре. Шея затекла. Спина ноет. Во рту — вкус, который бывает, когда ты засыпаешь, не почистив зубы, после литров кофе и пачки сигарет: кислый, металлический, как будто ты лизнул монету.

Я поднимаю голову. На клавиатуре — отпечаток моей щеки. На экране — мой ночной текст и в конце — строка случайных символов, которую я набрал лицом, пока спал: «мддлвиьлитрщщ.» Я смотрю на неё и думаю: вот он, мой шедевр. Вот моё послание человечеству. «Мддлвиьлитрщщ.» Глубоко. Пронзительно. Меняет жизнь.

Я хочу засмеяться — и не могу. Не потому что не смешно. А потому что между «хочу засмеяться» и смехом — та же стена. Та же проклятая стена, которая стоит между мной и всем остальным: между мыслью и словом, между желанием и действием, между мной и миром.

Я удаляю строку с моим лицевым творчеством. И начинаю перечитывать ночной текст.

Бессвязные фразы. Повторы. Обрывки мыслей, которые начинаются и не заканчиваются. Слова, которые я не помню написанным, — как будто кто-то другой печатал моими руками, пока я сидел с закрытыми глазами. «Темнота не пуста она полна…» — без запятой, без точки, без продолжения. «Я боюсь не смерти я боюсь что никогда…» — тоже оборвано. «Стена это я сам…» — и дальше абзац, в котором каждое третье слово — опечатка.

Я скольжу глазами по экрану. Мусор. Мусор. Мусор. Ещё мусор. Фраза, которая когда-то — в три часа ночи, в темноте — казалась мне откровением, а сейчас, при бледном свете утра, выглядит, как надпись на стене общественного туалета.

И вдруг.

Одна строчка. Посреди хаоса. Как цветок, проросший через асфальт.

Я читаю её — и горло сжимается. Не от грусти. Не от радости. От чего-то, чему нет названия. От того ощущения, когда ты точно знаешь: вот это — правда. Не доказанная, не аргументированная, не подкреплённая источниками правда. Та правда, которую ты чувствуешь всем телом. Которая резонирует где-то в солнечном сплетении, как камертон, и ты знаешь — знаешь без тени сомнения — что это звук настоящий.

Я не помню, как написал эту строчку. Не помню, о чём думал. Не помню момент, когда пальцы нажали именно эти клавиши в именно этой последовательности. Она появилась — как будто сама. Как будто я просто не мешал.

И вот — вот оно.

Вот так это работает.

Не контролировать. Не планировать. Не выстраивать предложения в голове, прежде чем перенести их на экран. А — пропускать через себя. Быть не автором, а проводом. Не скульптором, а глиной. Позволить чему-то — я не знаю, чему: подсознанию, интуиции, Богу, космической случайности, — позволить этому проходить через тебя и выливаться в слова.

Одна строчка. Одна. Среди страниц мусора. Но она — настоящая. Она — моя. Или нет — она больше, чем моя. Она пришла через меня, но не из меня. Из того места, куда я не дотянулся сознанием, — из той глубины, где хранится то, что я прятал, и то, что я ещё не знаю, и то, что, может быть, знает кто-то другой — тот, кто сидел за столом в моём сне, тот, у кого вместо лица — свет.

Я встаю. Тело протестует: каждый сустав скрипит, каждая мышца ноет, как после побоев. Я чувствую свой возраст — не паспортный [я не помню свой паспортный], а внутренний. Тот, который измеряется не годами, а количеством ночей, проведённых вот так — в борьбе с пустотой.

Кухня. Я открываю шкафчик. Кофе есть. Спасибо, мироздание. За маленькие милости. Я включаю чайник. Жду, пока вода закипит. Смотрю на пар, который поднимается и исчезает — как мысли, как слова, как жизнь. Всё поднимается и исчезает. Всё.

Чайник щёлкает. Я насыпаю кофе в чашку — ту, которая чистая [одна из двух чистых, оставшихся]. Заливаю кипятком. Запах. Горький, терпкий, живой. Этот запах — он как якорь, который удерживает тебя в физическом мире, когда всё остальное расплывается. Я вдыхаю его — глубоко, всей грудью — и чувствую, как тело благодарно принимает что-то простое, материальное, настоящее.

Я возвращаюсь за стол. Беру чашку обеими руками — не потому что она тяжёлая, а потому что тепло керамики приятно. Тепло — это доказательство жизни. Мёртвые не чувствуют тепла.

Делаю глоток. Горячо. Горько. Хорошо.

И я снова смотрю на экран. На ту строчку. На мою строчку. На ту, которая — правда.

И я понимаю: вот оно. Вот так это работает. Не через усилие — через отпускание. Не через контроль — через доверие. Не через голову — через что-то, что глубже головы, древнее головы, мудрее головы.

Я отпиваю ещё глоток кофе. Ставлю чашку. Кладу пальцы на клавиши.

На этот раз — осознанно.

Не потому что знаю, что хочу сказать. А потому что знаю — нет, верю — нет, чувствую — что если я начну, то это «что-то» снова придёт. Снова пройдёт через меня. Снова выльется в слова. Может быть, одна строчка из десяти будет настоящей. Может быть, одна из ста. Неважно. Важно — что она будет. Потому что ради одной настоящей строчки стоит написать девяносто девять фальшивых.

Ради одного вдоха стоит задыхаться.

Ради одного мгновения ясности стоит провести ночь в темноте.

Ради одного слова, которое — правда, — стоит написать книгу.

Я начинаю печатать.

Курсор мигает — но теперь он мигает не как насмешка. Как приглашение. Как рука, протянутая из темноты. Как пульс чего-то, что рождается прямо сейчас, прямо здесь, под моими пальцами.

Мигает. Мигает. Мигает.

Я пишу.

Экран светится в полумраке комнаты. За окном — город. Город, который не знает, что кто-то сидит в тёмной комнате и пытается выдавить из себя первое слово. Город, которому всё равно. Город, который будет жить, и шуметь, и смеяться, и выть сиренами, независимо от того, получится у меня или нет.

Но мне — не всё равно.

И я сажусь поудобнее. И открываю новый документ. И пишу первое слово — осознанно, медленно, как будто вырезаю его на камне. Первое слово моей книги. Моей настоящей книги. Не той, что была до этого — хаотичной, ночной, сумасшедшей. А той, которая рождается сейчас — из хаоса, из ночи, из сумасшествия — но уже другая. Переплавленная. Осмысленная. Живая.

Первое слово.

Потом — второе.

Потом — предложение.

Потом — абзац.

И пальцы больше не дрожат.

Где-то внизу, на улице, смеётся тот же голос. Молодой, звонкий, бессмысленный. Но теперь он не причиняет боли. Теперь он — просто часть мира. Часть той реальности, от которой я бежал, и к которой, может быть, когда-нибудь вернусь. Но не сейчас.

Сейчас — текст.

Сейчас — слова.

Сейчас — мигающий курсор, который больше не враг.

Сейчас — кофе, который остывает, потому что я забыл о нём, увлечённый.

Сейчас — тишина, которая перестала быть пустой и стала — полной.

Сейчас — я.

Кем бы я ни был.

Глава 2. Метод

Утро притворяется, что всё нормально.

Свет за шторами — настойчивый, наглый, будто кто-то подсвечивает ткань фонарём прямо в лицо. Я не раздвигаю их. Не потому что прячусь. Просто мне сейчас нужен не мир — мне нужен экран. Экран, на котором живут мои