I
Залив, черный, как мокрый асфальт, ходил ходуном. Небо до самого горизонта затянули тяжёлые рыхлые тучи. Гертруда торопилась. Преодолевая ветер, она со всех сил махала крыльями, чтобы набрать скорость, а затем немного отдохнуть, раскинув крылья. Позади остались новостройки, парк и огромный, сплошь стеклянный небоскрёб, который врезался в небо словно меч неведомого великана. Госпожа сказала, что не уйдёт с заветного камня, пока Гертруда не принесёт вестей о Мартине. А если вести окажутся худыми, то и шею грозилась свернуть. Чайка знала, что госпожа ни за что так не сделает, но вот вести ее вряд ли порадуют.
Гертруда боялась, что не различит черный камень среди черных волн. Ведь не могла же Алиса всё это время сидеть на нём! Она всегда сетовала, как тяжко ей без воды, и что не выдержать ей дольше, чем Гертруда сделает пятьдесят вдохов и выдохов. Но камень высоко выступал из моря, не пропустишь. Он и правда был пуст. Но едва чайка пошла на снижение, из воды показался темно-зеленый, почти чёрный от грозовой темени клок тины, а за ним — зеленовато-белое лицо. Тина, лезла на на лоб, и липла к щекам и шее, словно мокрые волосы. Да это и были волосы. На камень набежала и с грохотом разбилась об него темная волна, и из нее высунулись две руки, такие же зеленоватые, как и лицо. Ухватились за едва приметные выступы и принялись карабкаться. Показалось женское туловище а за ним — огромный чешуйчатый хвост, серый и блестящий, словно стальной. Он извивался, как змея, помогая своей владелице карабкаться вверх. Вот над водой появился и его раздвоенный, как у рыбы, конец. Тина нитями свисала с каждого луча. Русалка взобралась на верхушку камня, перевернулась, откинулась на спину и махнула чайке — сюда!
Гертруда спустилась на камень. Алиса пристально смотрела на неё. Радужки глаз зеленоватыми, тинистыми водоворотами крутились вокруг чёрных воронок зрачков. Вот-вот — и затянет несчастную птицу в омут своей тоски.
Гертруда открыла жёлтый вытянутый клюв с крючковатой, словно коготь, верхней створкой и принялась издавать тихие тявкающие звуки. Не кричать же в ухо госпоже! Она всё равно услышит и поймёт, хоть грохот от волн стоит такой, что и самое себя не слышно.
Чем дольше чайка говорила, тем быстрее вращались тинистые радужки русалочьих глаз, тем уже они становились, и тем шире оказывались воронки зрачков. Знать, еще темнее стало у неё перед глазами, хотя день и так светом не радует. Чайка замолчала, а русалка все вглядывалась в неё. Радужки стали совсем узкими, словно тонким зелёным карандашом прочерчены. А черные зрачки теперь были с рублевую монету каждый.
Алиса махнула чайке рукой — убирайся! — и, не переворачиваясь на живот, спиной соскользнула с камня и скрылась в темной воде.
В реве волн Гертруде долго мерещился протяжный, утробный вой, шедший из глубины. Со дна Залива.
II
— Ну что, малыш! Будем собираться? Дарина вытерла влажной салфеткой остатки пюре с губ Максика. Тот радостно верещал — он так ждал этого дня! Всё понимает! А что не говорит в свои год и десять — ничего страшного, скоро наверстает! Ведь они ходят к логопеду каждую неделю. Скоро Максюша скажет ей «Мама!» А пока он просто смотрит в глаза и говорит «Мамочка, я тебя люблю!» одной улыбкой.
— Давай переоденемся, Максимка! Твою любимую, с рыбка
