Мимикрия: таких, как мы, согреет только батарея вьюги
Посвящается моей любимой мамочке,
Халяпиной Татьяне Дмитриевне,
Моему незримому Ангелу-Хранителю, моей ласковой голубке.
Шестые сутки…
Лишь вой вьюги.
Мимикрия.
Шестые сутки гложет изнутри тоска,
Железной хваткой давит пальцы у виска.
Она сжигает медленно, дотла, до пустоты,
И в каждом отражении — знакомые черты.
И прошлое, как тень, является ко мне опять,
Стремится нападать и заставляет вспоминать.
Двенадцать лет — как дюжина прекрасных, горьких уз,
На сердце до сих пор лежит невыносимый груз.
Мы — Мимикрия. Пустота, одетая в шелка.
Нас друг от друга увела незримая река.
Мы притворялись, что живём, вдыхая горький дым,
Но каждый в этом союзе был призраком немым.
Подстройка под чужую боль, фальшивый блеск в глазах —
Так превращается любовь в холодный, липкий прах.
Мы маски клеили к щекам, забыв свои черты,
Чтоб не сойти с ума в плену звенящей пустоты.
В пустой квартире тишина остра, как битый шквал,
И дом наш — старый, тесный склеп, где прежде бал сиял.
Лишь батарея, как старик, хрипит своим теплом,
Пока зима хоронит нас под белым полотном.
О ком кричат мои стихи? О том, кто стал родным,
С кем путь двенадцати годов развеялся, как дым.
Мы греем зябкий кокон из обманчивых надежд,
Скрывая язвы на душе под ворохом одежд.
Вой вьюги рвёт сырую мглу, врывается в проём,
Руины рухнувших миров горят немым огнём.
Нет веры в завтрашний рассвет, ни света, ни пути,
Лишь этот скрежет ледника в измученной груди.
Шестые сутки… Долгий век… Остывшая зола.
Нас мимикрия в темноту бесследно увела.
И только старый радиатор в такт судьбе дрожит,
Пока за окнами метель седой саван шьёт в ночи.
Два абсолютно разных человека — разного возраста, с разными увлечениями, вкусами и взглядами на жизнь — однажды небрежно скользнули взглядами друг по другу. Чужой. Не мой. Просто человек. И слово за слово, пошло-поехало… Два циника, две «программки», начисто лишённые веры в любовь и высокие чувства. Что, чёрт возьми, происходит? А потом они начали думать. Друг о друге. Начали ощущать на собственной коже присутствие этого чужого человека, его тепло, его след. В мыслях не было — и уж тем более не планировалось — никакой любви. Но шли часы, дни, недели, месяцы, годы… И случилась мимикрия душ. Они стали похожи.
Они встретились, как встречаются два случайных пассажира в вагоне метро: мельком, без интереса, с внутренней пометкой «чужой». Он был старше её на двадцать четыре года, с приросшим к пальцам пеплом цинизма и коллекцией разочарований вместо принципов. Она — моложе, с умом острым, как бритва, и уверенностью, что все высокие слова — лишь удобная упаковка для человеческих слабостей. Два одиноких острова, прекрасно обходившихся без мостов.
Первые слова были колкостями. Первые диалоги — изысканной дуэлью, где каждый выпад парировался с холодным мастерством. Они говорили о книгах, которых не любили, о музыке, которая надоела, о людях, которые раздражали. Нашли странную гармонию в этом совместном отрицании всего и вся. «Ты тоже так думаешь?» — не произносилось вслух, но витало в воздухе, становясь первым, едва уловимым пунктом сходства.
Потом начались детали. Он невольно запомнил, как она морщит нос, слыша банальность. Она уловила, как он отстукивает ритм пальцами по столу, когда задумывается. Они начали ловить эти мелочи, как коллекционеры, не признаваясь даже себе, зачем это нужно. Тепло от плеча, случайно задевш
