Какова же была однажды и для него, и для меня победа, когда я перед немалым числом зрителей – был, верно, праздник, играл граммофон, в толпе расхаживал офицер – подхватил незаметно оставшуюся перед моей клеткой без присмотра бутылку и под нарастающее одобрение окружающих откупорил ее, как учили, поднес ко рту и опорожнил вдруг без всяких колебаний, не кривясь, не моргая, как заправский винодуй, до самого донышка, а потом отбросил ее – уже не с отчаянием, а как артист; и хотя я забыл при этом погладить себя по животу, зато выдохнул вопль, меня переполнявший: «Опля!» – крикнул я человеческим голосом и с этим криком прыгнул в толпу, где эхом раздалось изумление: «Гляньте-ка, да он заговорил!» – и это приросло поцелуем к моему телу, взмокшему от возбуждения.
Повторяю: я не хотел подражать людям, я подражал им, потому что хотел найти выход, а не по какой-либо другой причине. Да и не так уж велика была та победа. Голос у меня тут же пропал, восстановился только через несколько месяцев, а отвращение к бутылке еще и усилилось, Однако же направление мое наметилось раз и навсегда.