со штурмовым набегом в Москву литераторов «Южной школы» 1920-х годов – Юрия Олеши, Валентина Катаева, Эдуарда Багрицкого, Исаака Бабеля и пр.
1 Нравится
Может, и не напрасно ее называли трансвеститом. Во время таких вот девичников она себя ощущала неполноценной женщиной.
Она вспоминала сразу о каких-то безумных вечерах Дали, и Гала его с гнездом на голове. Или Арагон — в шестьдесят с лишним лет… в маске! И даже среди русских были «сумасшедшие» — Гумилев во фраке и Маяковский в желтой блузе, правда, «все они умерли, умерли, умерли».
Иванов и позже Братерский восторженно говорят о лирике в тебе открывшейся. Такое впечатление, что они не читали ни твои стихи, ни ранние книги. А только бухгалтерскую твою писанину времён партийной работы. Но в основном так оно и есть. Люди ничего не помнят. И каждый раз писатель выступает, будто в первый раз.
Я хоть и была закомплексованной, как и многие подростки, но я жила в городе на Неве. И, идя по Невскому проспекту (я жила в десяти минутах на трамвае!), я всё-таки видела, какое произвожу впечатление на город. Мне не надо было его завоёвывать! Я уже по нему шла и всё! И так же в Москве! Я чувствовала себя в праве. И это, видимо, врождённое. А ты всё зубами вырывал всю жизнь. От этого в тебе столько остервенелости, когда ты теряешь. И я вовсе не хочу сказать этим, что мне безразличны успехи, победы, выигрыши в моей жизни. Просто надо проще как-то, видимо, всё принимать, сознавая, что всё – равно всё проходящее. Дзен такой. А твой дзен – это хорошо то, где хорош я. А если и отвратителен, всё равно хорош. Потому что до такой степени плох, что и хорош.
сам уходишь в эти дебри тяжкие для тебя. А здесь нельзя сопротивляться! Иначе говном по морде. Это как в медитации – раз попадаешь в круговорот, надо только расслабиться, «отпуститься» и тогда выйдешь в космос. (Можно сравнить так же с медитативной, монотонной, музыкой – только тогда её и сможешь исполнять, если отдашься, иначе… как сказал мой Серж, по морде и получишь.)
Но «плохость» девочек – плод вашей фантазии. Я никогда не отказывала тебе в праве наблюдателя (вовремя прочла и полюбила T. Capote). Но врать – это уже другое. Подтасовывать под нужную тебе фабулу, чтобы ты, как всегда, в белом, а остальные в… Какое детство, ей-богу!
Когда мы ехали из Саратова, города, где ты сейчас сидишь и где на вокзале стоит памятник Дзержинскому – любимому твоему персонажу, чей портрет многие годы висел над твоим письменным столом… Если можно так назвать доску, обтянутую зелёным сукном…
И помню, как ты это высказывал («надеюсь, что это немного и про меня!» Какой ты, ей-богу!) Ты здесь, причём тем временем вышел фильм французский про пломбированный вагон, книга. Не помнишь, что ли?! И мы её оба читали, и фильм оба смотрели.
И, в конце концов, Я прожила месяц в Цюрихе и ходила там – и представляла. Ты-то ведь по серьёзке в мавзолей ходил к Ильичу. А я его сделала весёлым Да-Даистом!