едность опытом; это не следует понимать так, будто люди тоскуют по новому опыту. Нет, они желают от опыта освободиться, они тоскуют по такому миру вокруг себя, в котором они свою нищету — внешнюю и в конечном счете внутреннюю — сумеют выразить с такой чистотой и четкостью, что в итоге из этого выйдет что-то порядочное. И они больше не невежественны и не неопытны. Часто можно сказать обратное: они всего «наелись», и «культуры», и «людей», они сыты всем этим по горло, и они устали. Никто так не чувствует, как они, справедливость слов Шеербарта: «Все вы такие усталые — и просто потому, что не сосредоточили всех своих мыслей вокруг совершенно простого, но притом совершенно грандиозного плана». За усталостью следует сон, и тут нередко бывает, что сон отплатит за дневную грусть и подавленность и покажет во плоти совершенно простое, но совершенно грандиозное бытие, на которое бодрствованию недостает силы. Бытие Микки-Мауса — такой сон современного человека. Оно полно чудес, которые не только превосходят чудеса техники, но и смеются над ними. Ибо удивительнее всего в них то, что все они безо всякой машинерии, импровизированно, получаются из тела Микки-Мауса, из тел его сторонников и его гонителей, из самой обычной мебели — ровно так же, как из деревьев, облаков или моря. Природа и техника, примитивность и комфорт тут слились в совершенном единстве, и в глазах людей, уставших от бесконечных сложностей повседневности, которым цель жизни является лишь как дальняя убегающая точка в бесконечной перспективе средств, избавительным представляется бытие, самодовлеющее простейшим и одновременно комфортабельнейшим образом, в котором автомобиль весит не тяжелее соломенной шляпки, а плод на дереве наливается с быстротой воздушного шара. И тут нам хочется взять дистанцию, сделать шаг назад.
